. Тамара Жирмунская. Рыцарь в женском обличье

kazakova

Фото из архива Т. Жирмунской

Холодным и дождливым майским днем Москва прощалась с поэтессой Риммой Казаковой…

Пришли сотни людей. Цветы, цветы, венки, букеты. «Узнав, для кого я покупаю четное количество роз, денег с меня не взяли, — рассказывает очевидица. — Продавщицы погоревали и решили: пусть будет подарок от нашего магазина. Мы очень любим ее стихи…» Почему такая боль, когда уходит коллега-современница? Потому что вспыхивает в памяти ее девчоночье лицо на страницах «Юности». И под ним стихотворение «Капитолина качает сына» — одно из первых о послевоенной женской судьбе, повторяемой бесчисленное количество раз. Столько лет прошло, а строки из тех ранних стихов остались во мне: «Поделись со мною счастьем,/Офицерская жена…»; «Мы молоды, у нас чулки со штопками…»; «Люби меня только,/Только люби!..» Римма рассказывала мне, что при переводе то ли на английский, то ли на французский, иностранная «профи» встала в тупик перед словом «штопки». Пришлось объяснять, что это такое. Стихи были звонкие, правдивые, ненатужные, касались не только автора, но и меня, многих таких, как я. Голос сердца, голос времени, незаметно переходящего в вечность. Поэтессы-шестидесятницы… Все мы жаждали справедливости, социальной, человеческой, семейной. Максималистки в гражданском смысле, мы частенько попадали впросак, когда речь шла о любви, о близости, о сложных человеческих отношениях. В лирике выплескивали свои недоумения, чисто женские разочарования. Римма была одной из самых бескомпромиссных. — Что ж ты, поэтессочка, всё время одна? — жалела Римму хозяйка съемной комнаты на Дальнем Востоке. Потом была встреча с Ним (Он — с большой буквы). Как будто удачный брак. Рождение ребенка, опоэтизированное еще до срока: «Мой маленький, мне тесно,/И всё трещит на мне./Я подхожу, как тесто,/Зажатое в квашне…» Это она, новоявленная мать, дерзко сказала в стихах о новорожденных: «Горячие, как поковки». «Или дети, или книги» — кто это придумал? А нельзя ли угнаться за двумя зайцами?! Егорка рос с нянькой, преданной Ульяной. А Римма писала запоем, выпускала книгу за книгой, ездила, летала. Сначала родные города и веси. Потом зарубежные «литературные десанты». Как-то раз в другой части света знаменитый классик, взглянув на ее грустное лицо (недавно развелась!) предложил… любовь на несколько дней. — Я так не могу, Михал Михалыч, (назовем его этим именем)! — сказала она. Он не удивился. Подвел черту: «Жаль! Нам могло бы быть хорошо…» Нет, не мстил ей потом, благородный рыцарь. Наоборот: публично похвалил за высокую мораль. Передаю Риммин рассказ почти дословно. Настоящим же рыцарем была она сама. Какой бы «руководящий пост» в Союзе писателей ни занимала, старалась творить добро. Бескорыстно. Безвозмездно. Узнав, что я по непонятной причине «невыездная», пошла по начальству. Доказывала. Опровергала ложь. И добилась своего. В середине 1970-х меня впервые пустили за границу. Вокруг нее бурлила молодежь: поэты, поэтессы. Несколько лет вела в ЦДЛ «Клуб одного стихотворения», в высшей степени демократичный. Каждый мог прийти «с улицы», прочитать свои вирши. К пишущим девушкам и дамам, которых появилось непредусмотренно большое число, относилась по-матерински строго, но справедливо. Поэзия — мужичье дело, воловий труд, соленый пот. Зачем же Орлеанской девой В поэты девочка идет?.. К ней прислушивались. С ней считались. Кровный же сын, при всей одаренности, оказался неподдающимся. Всю жизнь возмещала ему недоданное в детстве. Дочь русского офицера, не забывала и материнской ветки своей родословной. «Дед похоронен на еврейском кладбище…» — так начинается одно из ее стихотворений. В то время, когда оно было написано, сказать так — значило совершить поступок. Могила Риммы Казаковой — на Ваганьковском, недалеко от могил Игоря Талькова, Михаила Танича, Булата Окуджавы. Поэты и поэтесса. Кто-то сравнил смерть от тромба со смертью от пули. Миг — и человека нет. Но от поэта остаются стихи, состоящие из летучего вещества. Некоторые из них становятся народными песнями.

Тамара Жирмунская