. Соколовская Татьяна

Почему?

Я знаю, что опасно ранен, и врачи считают, что оперировать меня нет смысла. Я знаю также, что мои дни (или даже часы) сочтены, в любой момент моя душа может покинуть истерзанное пулями, окровавленное тело. Который день уже лежу я в этом Богом забытом госпитале. В нашей палате не меньше двадцати страдальцев, из которых, правда, только несколько ранены полегче моего — могут сидеть, курят, несмотря на запреты наших медсестер. Иногда я слышу, как они, окрепнув, даже рассказывают анекдоты, смеются… Это для меня уже нереально. Вся моя грудная клетка, живот — в бинтовых повязках, сестры устали уже их менять. Но я еще способен иногда делать несколько глотков, медсестричка Аннушка много раз в день подносит к моим губам серебристую железную кружку с такой приятно прохладной водой.

Наверное, это нелепо, но я стараюсь не смотреть на аннушкино лицо. Мне не нравятся ее смиренный взгляд, молодые, но скорбные губы, белая косынка, полностью скрывающая волосы. Мне бы хотелось, чтобы ее губы были накрашены алой помадой, а волосы ее свободно рассыпались по плечам. И тогда хоть что-нибудь в этом адовом месте, в этом кроваво-черном мраке напоминало бы о жизни. Хотелось бы еще услышать шум дождя. Или немного музыки. Но я слышу лишь стоны раненых и бодрый голос нашего доктора, словно рассекающий это небольшое, задыхающееся от страданий пространство неизъяснимым оптимизмом.

Странно, что в эти самые мгновения в других уголках нашей планеты, где-то далеко, люди сидят в кафе, гуляют вдоль морского берега, объясняются в любви, дожидаются в скучных конторах конца рабочего дня… Неисчислимое множество вариантов. Но я не ропщу, что не смогу уже участвовать ни в одном из этих эпизодов жизни…

Я ведь не знаю, почему моя судьба именно такова; возможно, в этом есть свой смысл. Смерти уже боюсь не особо. Ведь тогда, наконец, уйдет боль, и я перестану ощущать эти мучительно надоевшие бинты…

Говорят, на дворе уже весна (моя 27-я весна). Но я лежу в самом дальнем углу палаты, далеко от окон, и не могу видеть расцветающих деревьев. Еще говорят, что скоро войне конец. Хорошо бы, чтобы это было правдой!

Сегодня вечером, наконец, со мной случилось то, что должно было случиться. Медсестры, окружив мою кровать, всхлипывали, а доктор лишь устало покачал головой, зачем-то поправляя на мне одеяло…

А к утру постель уже перестелили заново свежим бельем, и вскоре положили на нее молоденького солдатика, раненного в голову. Я еще мог какое-то короткое время видеть палату, испуганные, но полные надежды прозрачно-серые глаза солдатика, лежащего на моей бывшей койке, зеленоватую наколку на его правой руке.

А потом и палата, и весь госпиталь стали от меня отдаляться…

Мюнхен, 20-21. 02. 2004

Грезы в красных тонах

Когда она входила в кафе, красные шторы на окнах вдруг начинали вздыматься от ветра, словно паруса. И все посетители невольно умолкали, завороженно оглядываясь на вошедшую девушку. Она приносила с собой дыхание теплого ветра…

Она садилась всегда за один тот же столик у окна, и он почему-то, несмотря на популярность этого кафе, всегда оказывался незанятым к ее приходу, словно ожидал ее. Необъяснимое волнение охватывало меня, когда она подносила к накрашенным алой по-мадой губам бокал с красным вином. Иногда она дарила мне обманчиво-зовущие взгляды, но когда я улыбался ей, она сразу опускала глаза. У меня не хватало смелости заговорить с ней. Я только мечтал; я лелеял свою мечту о возможности быть рядом с этой девушкой, касаться ее, дышать с ней одним воздухом. Она была такой яркой — черные, словно ночь, локоны контрастировали с нежной белизною лица, большие карие глаза, казалось, заключали в себе тайну, которую мне хотелось разгадать. Эта незнакомка была элегантна и изящна, каждый жест ее, каждое движение были полны сдержанной грации. Она часто приходила в красном: красное платьице, красный брючный костюмчик…

А однажды Она пришла с мужчиной. Это был крупный, очень высокий господин с гладко выбритым лицом, одетый в светлый костюм. Его бычью шею обвивала, словно змея, массивная золотая цепь. Каждый раз, когда он касался ее руки или заглядывал ей в глаза, я испытывал какую-то тупую безотчетную боль в сердце, словно он посягал на нечто, принадлежащее только мне. И предчувствие чего-то тяжелого, фатального завладело мною….

Я долго не видел Ее — она не приходила. Чье сердце превращала в пепел? Увижу ли я Ее еще? Я решил: если увижу, то Она станет моей — и навсегда.

В тот роковой вечер, которого я так ждал, я неотступно следовал за Ней от самого кафе, шаг за шагом. Только что выпавший снег слегка поскрипывал под нашими ногами, Сквозь зловещие зеленоватые облака на темнеющем небе проглядывал мутно-серый лик луны…

Когда мы вышли в пустынный городской парк, я настиг Ее, резко привлек к себе, и какая-то неведомая сила заставила меня сомкнуть руки вокруг ее шеи. Самое странное в происходящем было то, что, пытаясь высвободиться, с трудом повернув ко мне свое бледнеющее лицо, Она понимающе улыбнулась и поцеловала меня в губы. Сладкая мука волною прошла по моему телу, мне показалось, что я умираю вместе с Ней. Мои руки цепко обвивали ее нежную шею. И вот она уже не дышала, легко упав на чистый снег большой темной тенью…

В ее длинных волосах, разметавшихся по снегу, белели мелкие снежинки. Я не мог отвести от Нее взгляд — так прекрасны были ее широко открытые глубокие темные глаза, так спокойно смотревшие в небо, так призывно алело ее длинное платье под распахнувшейся пушистой шубкой… Я был последним, кто держал Ее в объятиях. Больше ее нет. Но больше нет и Мечты. Неужели я уподобился одному из тех варваров, которые убивают объект мечтаний, потому что не могут завоевать его, а потом ужасаются содеянному?
— Я убил! Нет, нет!
Крик запоздалого раскаяния вырывается из моей груди.
— Сашенька! Александр! Ты, похоже, бредишь!
Ласковый, очень знакомый голос пробивается в мое помутившееся сознание. На моем лбу — благодатное прикосновение чьей-то ладони. С трудом поднимаю тяжелые веки, тут же жмурюсь от внезапно ослепившего меня дневного света. Надо мной склонилась моя жена, Инночка. И лежу я у себя в спальне. Лицо у Инночки встревоженное.
— Сашенька, ты бредил, наверное, снова температура поднялась. Такого тяжелого гриппа у тебя еще не было. Знаешь, аспирина у нас уже не осталось, я схожу в аптеку. Я быстро!
Жена уходит, а я пытаюсь вернуться в реальность. Сильная боль в горле, ломота во всем теле.

Я болен, разбит, бессилен. И еще ко всему снился какой-то бред! Тем не менее, я думаю о той ирреальной девушке, которая во сне так волновала мое воображение.

Несколько лет я женат на Инночке; она милая, заботливая, может, даже слишком заботливая. За эти три года она мне стала очень родным человеком, я люблю ее, но только не так, как раньше, по-другому. Что-то ушло из наших отношений. Крупкая блондинка со сдержанными манерами, прекрасно образованная (она окончила институт иностранных языков), жена моя все чаще кажется мне блеклой, невыразительной женщиной со слабо выраженными эмоциями.

Нет, я не хочу лежать и пытаюсь встать с постели. Черт, ноги просто-таки дрожат от слабости. Я захожу в соседнюю комнату, которая служит мне мастерской. Неделю назад я начал писать один портрет, но болезнь помешала работе. С наслаждением вдыхаю родной запах красок, беру в руки кисти… На портрете изображена мною девушка, сидящая за столиком у окна в небольшом кафе. Это был абстрактный образ, я не имел определенной модели. Я рисовал воображением, сердцем, которые жаждали чего-то яркого, страстного, настоящего, чтобы хоть иллюзорно восполнить таким образом ту пустоту, что давно властвовала в моей жизни. У девушки были мятежные темные глаза, черные блестящие локоны. Очень пунцовые, зовущие губы. Перед ней на столике, покрытом алой скатертью, стоял бокал с красным, словно кровь, вином. Не слишком лимного этого возбуждающего красного цвета? И я приглушил его — сиреневым и розовым оттенками. И мне стало как-то спокойнее.

Смывая с рук краску в ванной, я случайно взглянул в зеркало над умывальником. Да что же это? На моей правой щеке явственно отпечатался след ядовито-красной помады. Но Инночка никогда не красит губы… Я опять вошел в мастерскую. Все на своих местах, никакой мистики. Лишь раздувались, словно паруса, шторы на окнах от Бог весть откуда подувшего теплого ветра. Я долго стоял неподвижно, каждой клеточкой своего тела ощущая это необыкновенное волнующее тепло…

Рассыпавшееся ожерелье

Галине Степановне нынешней осенью стукнуло 83 года, и три последних из них выходит она на улицы города с протянутой рукой. Мимо старушки в сером пальто и стоптанных мужских ботинках спешат озабоченные прохожие, несутся отливающие глянцем автомобили. Но Галина Степановна ничего не замечает. Взгляд выцветших, некогда голубых, глаз немного оживляется, когда какой-нибудь добрый человек кладет в ее сухонькую ладошку монету.

Слава Богу, таким вот образом все же имеет она немножко денег к своей скудной пенсии. Когда стоять сил больше не остается, она, медленно переступая на ослабевших ногах, бредет к ближайшему магазину — купить немного хлеба и сладостей.

Несмотря на трудный конец своей жизни, Галина Степановна никогда и никому не жалуется.

Да, когда-то все было по-другому. Красота и молодость, семья, мечты и свет в душе. Но мало-помалу жизнь ее превратилась в рассыпавшееся ожерелье. Уходило здоровье, поблекла красота, выросли и разъехались в другие города оба сына. А пять лет назад умер муж, и тогда погас последний слабый свет в душе Галины Степановны. Все жемчужинки ожерелья утеряны, не найти их и не собрать больше воедино.

А осень эта выдалась ох какая холодная. Конец октября, а на уже сыплет мелкий снежок. Сегодня, пожалуй. Галина Степановна не выйдет на улицу. Она будет сидеть на кухне и пить чай из старинной фаянсовой чашки