. Ткачев Юрий. Стихотворения

Странник

Один, как перст, во тьме бенгальской ночи,
Он шел туда, куда стремился взгляд,
Вернее, звезды, главные средь прочих,
Что меж собой о разном говорят.

Он шел кругами, на глазную ощупь,
Не зная, что и где его ждало…
Хоть все могло бы быть гораздо проще,
С рассветом прояснившись, как стекло…

Но он рассвет как раз и не приемлет,
Ведь, открывая мрак в конце пути,
День страшен, как неведомые земли
Бессилием за жизнь до них дойти…

***

Опять луна причудится мне в небе,
Всю бледность звёзд скошу серпом её, —
Хотя вокруг спокойно дремлет мебель
И стены — словно грязное бельё,

Хотя весь мир затиснут в рамки комнат
И вместо неба — жёлтый потолок,
Но в мнимом мире синих грёз так томно
Мне снова вторит лунный огонёк.

Я рвусь скорей достичь его глазами
И взгляд вонзить в небесные врата.
Но неба нет. Лишь в потолочной раме —
На жёлтом фоне вечная мечта…

***

Во мне бродило узнаванье
В последних днях — последних черт.
Я верил: будет все без жертв,
Хотя подстреленною ланью

Среди безумной пустоты
Уже лежал осколок веры.
Накалены всей кровью нервы,
Прося, как влаги, рыбьи рты —

Немного нового дыханья,
Немного новых огоньков…
Но, задыхаясь, — вновь и вновь —
Я слышал шум в безводном кране,

Я чуял немощность извне,
Фатальный лик немой пустыни,
И стертость на ладонях линий,
Как камень века на спине.

О, как страшны черты у края —
Безумна четкость перед тьмой.
Я видел день, и день был — мой,
Он вплелся в душу — и растаял.

Лишь легкий сумрачный дымок
Был различим едва у цели,
К которой, доползая, пели
Мои суставы серый срок…

Возможно, все не так уж плохо,
Возможно, даже хорошо.
Но там, откуда день пришел,
Была мишенью для подвоха

Вся заблудившаяся жизнь,
Как листьями закрытый стебель…
С меня опять слетает небо,
И остается — все забыть…

***

Освобожден от этих губ, от этих рук,
От этих щек, от этих мук и этой мути
Сознания… В душе моей замкнулся круг
И опустился в моем сердце столбик ртути.

Освобожден и изменен самим собой,
Освобожден и брошен вновь на перепутье.
Где этот плен? Я стал другим, она — другой,
Нас прежних нет уже… О, где же эти путы?

Я отлучен от права видеть этот взгляд
И этот дивный цвет волос неповторимых.
Вокруг меня слова последние горят,
Ком бессловесности рождая едким дымом.

Я отчужден, себе на горе и на страх.
О, если б только знал я, что это такое —
Свободным быть, но так, что хуже, чем в цепях, —
Быть осужденным на лишение покоя…

Освобожден… Зачем? Чтоб верхняя губа
Дрожала и со лба текли часы со стоном?
От этих глаз освобожден, но от себя
До самой смерти мне не быть освобожденным…

***

Где небо размякло, как мокрая глина
В руках гончара,

Где смутно, как призрак, ночным исполином
Предстала гора,

Где вечер похож был на уголь в камине,
Сгоревший дотла,
Где буря холодная звездную тину
С земли подняла,

Где веки не в силах подняться и видеть
Не в силах глаза

Закрытого утра ладонями мидий,
Как блещет гроза,

Рыдая и в кашле сухом изнывая,
Где мир — как юла,
Где в кадрах событий лишь вера такая,
Какой и была,

Там я засыпал, отстранясь от природы
Взволнованным сном,
И лились с карниза бесценные годы
За мутным окном…

***

Кто жизнь мою закупорил и черным
Пространством окружил мой тесный угол,
В который я забрел в слепых блужданьях
По бесконечности миров и строчек,
По всем словам, что приняла бумага?

Я весь записан на ее обрывках

В бутылке, надоевшей океану;

Как в горле кость, ему дышать не давшей
Без кашля и не найденной, не взятой
На судна борт… Оно проплыло мимо

Меня уже, наверное, раз сотый
И не заметило тюрьмы стеклянной,
Сдавившей мозг до ужаса, до крика,
До побужденья рвать все небо в клочья…
Я все равно его не вижу вовсе

Сквозь муть стекла тюрьмы моей, которой
Открыта беспредельность океана…
Чем более тюрьма моя свободна,
Тем более я сам в ней несвободен…
Я в пасть волны остервенелой брошен,

Мне так же, как и океану, душно…
Кричу клещам безумия: «Пустите!»,
В отчаянье захлебываюсь кровью —
Чернилами из жилок-букв… Я сердце,
Ко льду стекла глазами прикасаясь,

Хочу отбросить за пределы плена,
Но не могу: за горло держит темень,
Желая задушить мою надежду
На то, что будет все-таки открыта
Когда-нибудь, рукою воли Божьей,

Меня загородившая от мира
И душ, души моей не прочитавших,
Всем телом проклинаемая пробка…
Но верю я, оставшись на бумаге,
Что буду понят той, кто прочитает
Меня и, может, даже выльет в волны
Скопившуюся боль со дна бутылки…

***

В пределе рваном долгого пути
Двух узких жизней виделась развилка.
Дни разлетались, как с бревна опилки,
Вздымаясь к тем божественным шести,

Которых мне все время было мало,
Чтоб приглушить сплошной тоски змею,
Когда, рисуя молодость свою,
Луна в тиши волчонком завывала,

Рыдала по ушедшим берегам,
По сотням лет, как звезд, упавших в море
Я в этом тусклом свете видел сам
Себя и с отраженьем тихо спорил,

Как с непослушной копией своей,
Такой же, — но и противоположной.
В кармане перебрав все годы, ей,
Как гильотину, вновь готовил ложе

Противоречий, начиная с «за»
У головы, а к сердцу ближе — с «против»,
И выбрав вместо разрешенных сотен
Лишь ту одну, которую нельзя!

Но дни срубались, с них стекала кровь,
А будущего мягкое контральто
Витало над квадратами базальта
Под ропот сотен шин и каблуков…