. Евгений Вильк. Личная жизнь и грезы короля (В №122)

Продолжение. Начало в №2 (119)

Мы печатаем главы из новой книги Евгения Вилька, посвященной истории баварских правителей

После размолвки с Софией брачных намерений король больше не выдвигал. Когда подобное поведение объясняется исключительно романтическим, неземным настроем, современный читатель относится к этому с недоверием и ждет откровений об иных сексуальных наклонностях героя. И в случае Людвига это вполне оправдано. Брачная робость была связана и с иной стороной сексуальности, со склонностью к своему собственному полу. Людвиг особо отметил в своем дневнике день, когда он встретил Рихарда Хорнига, поступившего к нему на службу старшим конюхом: «Через два месяца будет как раз пять лет, как мы познакомились в тот благословенный  день 6 мая 1867 года, чтобы никогда более не разлучаться и не оставлять друг друга до самой смерти». В это же самое время он в письмах еще уверяет Софию в вечной любви, мечтательно гуляет с «любимой подругой» Лилой фон Бюловски по ночному Хоэншвангау и Острову роз, пишет платонические признания в любви Сиси и Марии Александровне, обещает посвятить всю свою жизнь «допоследней капли крови» Рихарду Вагнеру…
Отношения с Рихардом Хорнигом были при этом наиболее «физическими» и наиболее длительными. Он был при короле вплоть до 1885 года. Взирал Людвиг на Хорнига при этом сверху вниз, тот должен был исполнять все обязанности лакея и конюха, особенно не легкие при короле, любителе долгих ночных путешествий. Взваливал Людвиг на него при этом и секретарские обязанности, иногда причудливые поручения вроде командировок на Капри ради того, чтобы запечатлеть в памяти сияние знаменитого «голубого грота» и удостовериться в адекватности искусственной голубой подсветки в рукотворном гроте Линдерхофа. Гроза не раз собиралась над головой Хорнига, и Людвиг рассылал своим при­ближенным письма, в которых осыпал жестокими упреками «берейтера Хорнига, которому я даровал полное доверие и дружбу, отличия, каковых в такой мере и объеме не удостаивались никто из моих подданных…». Гроза, правда, проходила, и Людвиг снова осыпал Хорнига милостями, денежные размеры которых оказались достаточными для покупки виллы на престижном Штарнбергском озере, куда король захаживал иногда на чашку чая. К женитьбе Хорнига Людвиг отнесся почти как к катастрофе.
Означает ли все это, что Людвиг таким образом расстался с презрением к физической близости? Вопрос этот уводит нас в сферу парадоксальной психологии романтика. Сохра­нился дневник Людвига. Вернее, этот дневник неожиданно всплыл, будучи опубликован в 1925 году в Лихтенштейне че­ловеком, скрывшимся за псевдонимом Эдир Грейн. Под пос­ледним исследователи опознали Эрвина Ридингера, прием­ного сына бывшего премьер­министра Баварии Йохана фон Лутца, ответственного за смещение Людвига с престола в 1886­м году. Дневник хранился у последнего в письменном столе. Приемный сын решился опубликовать этот документ, когда монархии в Баварии больше уже не существовало, а во­круг Людвига складывался ореол национального кумира и, соответственно, раздавались сомнения в правомочности бы­лых действий приемного отца Ридингера. По замыслу публи­катора, дневник должен был проиллюстрировать дейст­вительную невменяемость Людвига. Впоследствии дневник снова исчез. Будем полагать, что публикатор был корректен. Записи это­го дневника варьируют по сути дела одну и ту же тему: мучительную борьбу Люд­вига со своими собственны­ми сексуальными влечения­ми. И один и тот же «прием» этой борьбы — он дает себе приказы и заклинает себя именами великих королей — Людовика XIV, Людовика XVI, Парсифаля… Ряд этих «самоприказов» подписан им в его дневнике вместе с Рихардом Хорнигом: «Торжественная клятва перед портретом великого короля — «в течение 3­х ме­сяцев воздерживаться от какого­либо возбуждения», «Не поз­воляется приближаться друг к другу ближе, чем на полтора шага», «Именем нашей дружбы клянемся, ни в коем случае больше, как перед 3­-им июня». Клятвенные обращения к ко­ролям заслуживают отдельного рассмотрения в дальней­шем. Все это говорит в любом случае о мучительном  «психо­логическом подполье» — о все новых и новых «падениях» и глубоко усвоенном комплексе вины и греха.
Проблема гомосексуализма Людвига предельно деликат­на в виду изменения принципов половой морали за протек­шие с тех пор почти полтора столетия и продолжающихся ожесточенных споров внутри современного нам общества о норме и извращении. В отношении Людвига тем важнее, ка­жется, заметить, что сексуальная жизнь его отнюдь не долж­на служить долгожданной «отмычкой» к его общему психоло­гическому складу. Наоборот, здесь в предельно утрированной и болезненной форме проявляется, может быть, некий древ­ний психологический смысл романтизма, где плотские стра­сти и духовные установки составляют трудно расторжимый клубок.
Некогда, на заре античной философии, именно на фоне коллизий однополой любви было сформировано Платоном само понятие любви как внутреннего стремления к совер­шенному миру. Любящий видит в любимом более совершен­ный образ самого себя и стремится впитать этот образ, усвоить его, подняться самому на ступень совершенства. Но то, что делает «любимого» совершенным, — это Абсолют, вечная красота и гармония, пребывающие вне мира, но пронизывающие и одухотворя­ющие его. И любовь к «телесному образу» —это только ступенька к постижению бесте­лесной красоты Абсолюта. Для этого духов­ного представления удобной почвой являет­ся как раз однополая любовь, при которой любящий и любимый принадлежат к едино­му человеческому типу, в рамках которого можно совершать плавное движение к со­вершенству.
Что здесь первично и что вторично? Где курица и где яйцо? Духовная установка, глу­боко впитанная европейской культурой, приводит к коррек­ции сексуальной ориентации, или органическая сексуаль­ная предрасположенность подводит снова и снова к опреде­ленному философскому умонастроению и культурному по­ведению? Не нам это решать. Но сам «случай Людвига» поз­воляет увидеть эту двойную связь духа и физиологии в яр­ком и мучительном освещении. Увлечение мужчинами для него кажется органичнее, чем увлечение женщинами. Но и то, и другое принимает абстрактные черты, растворяющие личность «любимого». «Любимому» всегда грозит быть пре­небреженным, ввиду того, что обнаруживается его роковое несоответствие Абсолюту. И уверения в единственности и исключительности, которым Людвиг осыпает «любимого», отнюдь не говорят об исключительности личного выбора: в действительности они относятся не к конкретному челове­ку, а к мерцающему за человеком идеальному образу. Кон­кретный человек — только зеркало идеала.

Другие материалы из рубрики «Людвиг II»

Другие материалы из рубрики «Туризм»

Другие материалы из рубрики «Путеводитель»