. Виталий Каневский. О, бац, дамка!

— Прикройся! Напечешь себе все, — протянул Палыч соломенную шляпу-брыль Франку, глядя на Марту, загорающую топлесс. — Хорошее солнце, ласковое, не жжет, а гладит, — продолжил егерь, изучая деву, созревшую на альпийском воздухе и экологических сырах, острым глазом стрелка.— Прикройся! Напечешь себе все, — протянул Палыч соломенную шляпу-брыль Франку, глядя на Марту, загорающую топлесс.

— Хорошее солнце, ласковое, не жжет, а гладит, — продолжил егерь, изучая деву, созревшую на альпийском воздухе и экологических сырах, острым глазом стрелка.

Немецкие гости отдыхали на живописном острове вблизи Черкасс. Украинские партнеры постарались: частная гостиница, культурная программа и вот — выходные на пленэре. Рыбалка, прогулка на катере, легкая перекусочка и, наконец, обед, рискующий, как обычно, плавно перейти в ужин.

Ах, это застолье под навесом из сухих камышей, за просторным деревянным столом! Горько всплакнут шефы в накрахмаленных колпаках, увенчанные поварскими звездами Мишлена, побледнеют от зависти метрдотели, перейдут на раздельное питание изощренные гурманы. Ветерок с изумительным, неповторимым запахом мокрого песка, прибрежной травы и еще чего-то — то ли летнего солнца и прозрачного неба, то ли дымка от костра под казаном, в котором что-то таинственно побулькивало.

Наши люди обладают редким талантом устроить подобное в любом месте, дай им только речку, дров, простых, но вкуснейших продуктов, а, главное, добрых друзей и приятелей по пиру. Однажды, в лесочке, около красивого баварского озера, собралась компания — такой же неописуемый стол, веселье, и не поймешь, где ты, в Чемеровцах или Фридберге. Проходящие немцы рисковали свернуть шеи, засматриваясь на девушек, и разлюбить шпетцли с капустой, нанюхавшись ароматов поспевающих шашлыков. Подходят четверо, спрашивают дорогу на Мюнхен. Виктор, великан со свирепой внешностью, но доброй душой и поразительным чувством юмора, отвечает:

— Так это же в Германии!

— Да, — соглашаются интересующиеся, — А мы где?

— Э-э, дорогие, как же вас в Польшу занесло?

— Как в Польшу? — поражаются немцы.

— Так вы же в Польше, проше пана, возле Вроцлава, — невозмутимо парит мозги Виктор.

Путешественники впадают в ступор, не обращая внимания на хохот слушателей.

— Присаживайтесь, впереди долгий путь, подкрепитесь, — приглашает весельчак.

Не в силах противиться убийственному виду стола и аппетитным запахам, гости соглашаются. Рулевой, стараясь не смотреть на батарею пива и «Nemiroff медовую с перцем», ест шашлык, запивая минералкой. Зато спутники налегают наравне с остальными и скоро полностью вливаются в коллектив.

— Вот вам короткий путь на Мюнхен, — бодрит немцев на прощание Витя. — За лесом направо, а там километров семьдесят и на месте.

Немцы, пораженные неожиданной дырой в пространстве вкупе с «щирым» гостеприимством и «медом и перцем», садятся в машину, чтобы потом, за кружкой пива, рассказывать о чудном приключении и попадании в Мюнхен из Вроцлава за час.

Палыч, тем временем, усаживает Франка и Марту за стол и извиняется за скудный выбор, мол, жена не так сделала, того не достала, за тем не успела. Да уж, что говорить, стол такой себе диетический, только и было: нарезанные помидоры «бычье сердце» с арбузно-сахаристой сердцевиной, молодой зеленый лучок с ровесником-чесноком, «радысочка», огурчики, только с огорода, пупырчатые и пахучие, сальце свежайшее, домашнее, соломой «шмаленное», не лампой паяльной, для себя же делали, буженинка, то да се, короче, и есть нечего.

— Ну, за знакомство, прошу душевно, — наливает Палыч гостям по «сапожку» — нехилой рюмке граммов на сто в виде обуви сказочного кота.

В глазах немцев ужас от дозы, пытаются отказаться, но старый охотник непреклонен:

— Шо там пить, взяли и махнули!

Они «машут», сначала по «сапожку», потом руками, напоминая мельницы, это вам не шнапс на тридцать восемь оборотов. Палыч и отечественную «казёнку» не уважает, опять же для себя делал, там все семьдесят градусов, не меньше.

Марта и Франк обретают признаки жизни и закусывают, но хлебосольный хозяин знает свое дело:

— Как говорил мой командующий (Палыч служил в ГДР, помогал генералу охотиться), между первой и второй пуля не должна пролететь!

Уже не так сопротивляясь, гости принимают вторые сто.

— А вот и юшечка, так себе, халтурная, не получилась, наверное, — лукавит старый, добавляя в тарелки гущу.

Что-что, а уху Василий Палыч варить умеет! Сначала — да-да — не рыба, а курица, потом уже рыбную мелочь в марле поварить в бульоне и долой из казана, потом крупный калибр: сом, большой окунь, судак или стерлядь, будет уха «белая», сладкая. «Черная» рыба — лещ, пескарь, уклейка, плотва, налим, щука — для юшки не годится, разве что для рыбного супчика.

Никогда рыбак не будет варить уху на процеженном рыбном бульоне, добавляя осетровую или судака! Он же не ресторанный повар и не варит буйабесс или рыбный суп «фюмэ». Поезжайте в Марсель или Париж, а на берегу нам такого не надо.

Рыбу не чистят — для ароматного навара, потрошат, оставляют печень и молоки. Мы уже договорились, ни слова о супе, уху варим, поэтому, умоляю, никаких добавок — только пару картофелин и нарезанная соломкой морковь. Перец черный горошком, корешок петрушки, посолить по вкусу и все!

Вот она, уха, парок, запах, как можно терпеть, тем более, что уже и третий комплект стеклянной обувки готов?

Вспоминая заветы профессора Преображенского, опрокидываем и тут же закусываем нашим чудным блюдом. И как — черпаем деревянными ложками, чтобы по подбородку текло, а мы ее хлебушком ловим и едим, наслаждаемся!

А вот и второе подоспело — котлеты из дикого кабана! И опять Палыч голову морочит, не получились, неудачные, прощения просим. Он мясцу дал «созреть», подержал в прохладном месте. Супруга Палыча, Катерина, булку намочила и отжала. Мясо отделила от кости, очистила от пленок и сухожилий, порезала. Плоть и мякиш пропустила через мясорубку, добавила яйцо, соль, перец, чуть чесночка и все замечательно перемешала. Из фарша сделала шары, обваляла их в толченых сухарях, приплюснула и ножом придала форму овальных котлет. Пожарила на разогретом жире, на слабом огне, до темно-золотистого цвета, потом поставила на несколько минут в духовку. Вот они — на блюде, облитые жирком, оставшимся от процесса.

После четвертой выпитой обувки, Франк, в соломенном брыле, совсем не напоминал профессора немецкого университета, но точно походил на героя лубочных малюнков. Удивительно, но сапожки улучшили общение — Палыч, знающий по-немецки стандартный набор от «хэнде хох» до «айн-цвай-полицай, драй-фир-бригадир», понимал Франка, владеющего русским в том же диапазоне.

Решив культурно развлечься, хозяин предложил сразиться в шашки. Ему посоветовали отказаться, играть с доктором математики — себе дороже. Но Палыч настаивал, и Франк щедро отдал ему белые. После третьей позорно проигранной партии профессор сдвинул брыль на затылок и покрылся пятнами. Желая придать турниру спортивный оттенок, егерь предложил проигравшему выпивать очередной сапожок. Франка, выполнившего норму по алкоголю на пару лет вперед, такая перспектива не устраивала, и он призвал все свои знания, дабы уберечь организм от новых ударов по вполне еще здоровой печени.

Рассказать, что было дальше или догадаетесь?

Франка положили рядом с уже давно впавшей в сон Мартой, а довольный Палыч убеждал перевести профессору, чтобы тот потренировался с его внуком Петькой, а уже потом играл с мастером.

— Я ему и кажу: О! Бац-бац — и в дамки! Шо ж цэ за прохвесор такой?

— А он мне: о, бац да, дас ист гут и аж закрутило его, переел что ли?

Отдых гостям запомнился.

Через полгода состоялся ответный визит партнеров в Баварию. В делегации был и Палыч, которого благодарные соратники по охоте взяли консультантом по хозяйственным вопросам.

Франк радостно приветствовал старого егеря и, показывая на него коллегам, восклицал:
— Палич! Майстер!

На что Палыч ответствовал: — А-а! Помнишь, значит! О! Бац-бац, да? И в дамки?

Услышав ироничное: — О, бац, дамка! — Франк пообещал хозконсульту сюрприз.

На следующий день был обед в баварском ресторане. Гостей угощали вайсвурстами — баварскими белыми колбасками со сладкой горчицей, бульоном с печеночными клецками, жареными колбасками Rostbratwurst с ароматной тушеной кислой капустой Sauerkraut, обжареными свиными рульками — «хаксе». О пиве и говорить не приходится, на шнапс Палыч смотрел, как юный жуир на газировку.

В разгар пиршества Франк закричал:

— Ахтунг! Палич! Палич! О бац да! Обацда!

— Не понял, он в шашки хочет, что ли, прямо тут перекинуться? — удивился «Палич».

— Палич! Обацда! — указывая на гостя официанту, не унимался профессор.

Воин немецкого общепита поставил перед Палычем блюдо с едой. А готовили это так:

Двести граммов «Камамбера», сто — отцеженного зернистого творога. У сыра срезать корочки, размять вилкой.

Сладкую луковицу мелко порезать и чуть посолить, взбить пару ложек сливочного масла и все вместе с творогом в компанию к сыру. Полученное хорошенько размешать, добавить немного пива, тмин, молотую паприку, посолить-поперчить. Все еще раз перемешать, оценить, закатив глаза вверх и почмокав губами, посыпать мелко резаным зеленым или шнит-луком, измельченной редиской. Готовая масса намазывается на крендели-брецели или черный хлеб грубого помола и подается к пиву.

Обацда! Обацтер! Obatzter, Obazda — классическая немецкая закуска, один из символов баварской кухни. Вот, что пришло в голову Франку после пятого сапожка и очередного поражения, с палычиными дамками и неприличными слуху местами для франковых шашек.

История умалчивает, понравилась ли обацда Палычу. Говорят, он опять приглашал Франка и Марту посетить укромный остров с деревянным столом под камышовой крышей, где рядом плещутся волны и веет речной ветерок с запахом мокрого песка, прибрежной травы и еще чего-то — то ли летнего солнца и прозрачного неба, то ли дымка от костра под большим казаном, в котором опять будет что-то таинственно побулькивать.


Другие статьи