. Виталий Каневский. Резня в Техасе, или Съешь, Марс!

Шо это? — с мягким украинским акцентом недоумел техасец.

Айк Бульба знал тучу языков, легко переходя с венгерского на эстонский, не говоря уже о немецком с итальянским.

— Это… — иронично глядя на немодный костюм Бульбы, из брюк которого выглядывали расшитые техасские сапоги-«хайбутс», начал было официант.
— Это… — гордо глядя в меню, попытался спасти ситуацию я.
— Шо? — не оставил нам надежды Айк, кривясь то ли от досады, то ли от боли в колене, напоминающем в гадкую погоду об отступлении у Меконга.

— Зачем я послушал этого мошенника Диоскорида! Что толку в его отрицании в лечении «всяких таинственных средств», его уверения о действии чудесного мемфисского камня – пустая болтовня, — потирая больное место, подумал страждущий.

— Стейк! — держа марку, подсказал воин общепита.
— Ну, отбивная такая, — добил Бульбу мой коллега.
— От ты дайош, хлопец, — развеселился тезка гоголевского парубка: — Я б руки поотбивал, кто это делал. Какой это стейк, шо за отбивная? Давай так, приедешь в Хьюстон, я тебе покажу настоящий стейк – большой техасский. Там и переверим, какой ты едок.

— Да съем я ваш техасский запросто, — ожил я, натренированный на щирых киевских застольях.
— Желаете взглянуть на процесс? – не сдавался смышленный официант.

Укрепляя дружбу и аппетит, всей компанией двинулись на кухню.
На сковороде что-то шкварчало, стреляя жиром на все четыре стороны.
— И это… — предположил Бульба, уклоняясь от жировых пуль.
— Стэйк! – рассеял сомнения повар с революционным цветом щек.
— Это? – всматриваясь в чад, не верил Айк.

Перенесемся, минуя пространство и время, в всегда банно-жаркий Хьюстон и направимся вместе с нашим другом Айком (урожденным Игорем) Бульбой в местное заведение с характерным названием «Олд стейк хауз».

В храме было душно от дыма и благовоний другого происхождения.

Вы бывали в Техасе? Попробуйте сказать там, мол, у вас в Америке. Южанин с сожалением взглянет на вас и пояснит: «Не в Америке, а в Техасе!». Техас, как бинокль воображения, поражает европейца в самое сердце. Заходим в милый старый дом стейков, где вас встречают девицы с боа на шее, в одеяниях, известных по вестернам учреждений, кооперирующихся с салунами. Стараясь не очень таращиться на красную с блямбой подвязку на очень даже и очень бедре сотрудницы стейкохаты, препровождаюсь к старинным весам, на которых, вероятно, еще взвешивали угнетенных жителей Африки.

С зажатым в руке билетиком, где мои тактико-технические данные после взвешивания для дальнейшего, при (выносе) выходе поевшего, вычисления набранных калорий выражены в таинственных фунтах и унциях, захожу в помещение для поедания знаменитых стейков.

Уютный зальчик метров сто в длину и пятьдесят в ширину, стены до самого потолка (так, метров десять — допрыгнуть) увешаны старинными афишами, вывесками, номерными знаками и еще, не знаю, чем. Где-то вдали находится сцена, на ней сразу два рояля (помните, бинокль), на обоих, видимо, что-то играют, но мирная беседа сотен харчующихся делает из этого немое кино.

Духовное – рядом с бытием, на той же сцене пребывает повар в непременном колпаке, вызывая своими пассами из рабочего места адские языки пламени. Вам этого мало? Тогда отвлекитесь на звякающие звуки, падающие на голову с далекого потолка. Над жующими на цирковой трапеции раскачивается техасская дивчина в балетной пачке. Суть амплитуды состоит в доставании ногой здорового коровяцкого колокола, закрепленного в зените.

Стараясь все это усвоить, сажусь за стол. Милая дева приносит теплые булочки и улыбчиво интересуется целью желудка.

— Не передумал? — гуманно интересуется Айк.
— А то! — браво отвечаю я.
— Биг тексан стейк для этого парня, — улыбается Бульба.
— Big Texan? — с сочувствием глядя на меня, не верит девушка.
— Да, у нас тут пари, — подтверждает мой спутник.
— Будете выбирать кусок сами? – смутил меня вопрос.
— Пожалуйста, сами, настоящий ти-боун, — прикинулся я знатоком, вспоминая прочитанное.
— С кровью, средний или прожаренный? — не давала покоя гёрл.
— Конечно с кровью! – проявил форс ваш слуга.

В ожидании чуда съел еще булочку, не подозревая о роковой ошибке. Места для некурящих, делать нечего, изучаю носящуюся под потолком даму.

— Божья еда, вот она – пища олимпийцев! – пронесся ропот по храму. Толпа плебеев пододвинулась ближе к мясу.

Озираясь на удивленно-восторженные лица, увидел официантку, несущую что-то, похожее на дно бочонка. Потом деревянный круг приземлился на стол, лишив меня речи и всякого желания побеждать. Вы понимаете, что такое полтора фунта и сколько-то еще всяких унций мяса? Уважаемые, вот этот крошка-стейк весит семьдесят две унции:

мне принесли где-то как-то двадцать четыре, то есть примерно шестьсот граммов МЯСА!

Решив проверить, не сон ли это, приподнял край исполина.

Придерживая белый плащ, он наклонился к жертвенному грилю, едва не подставляя клобук-арех под огонь: — Боги, вы будете это есть! Пошлите мне знак и верное предсказание! — и потянулся рукой к шипящему мясу.

Жар опалил мои пальцы, закупорив ими рот и готовые к вылету впечатления о всех родственниках знойной плоти.

— Марс тебя возьми и мать его теленка! — возопил опаленный служитель культа, заталкивая дланью богохульство обратно в уста.

А совсем не плохо, а очень даже вкусно, — забываю я про увечья, облизывая мясной сок.

— А Венера таки не дура такое вкушать, Сатурн ее подери, — поражается он, подумывая о смене профессиональной ориентации.

Взглянув вверх, подумал, что девушка хочет из жалости меня убить – в руках она держала тесак с зубчиками, видимо, украденный со съемок очередного «Рэмбо». Милосердие взяло верх и страшное оружие легло рядом с вилкой. Я взял клинок и взглянул на лежащее огромное тело еды.

Испуганные люди отшатнулись, увидев нож в его руках.
— Жертву, он ищет жертву! — закричал кто-то, обкуренный чадом и благовониями.

Никогда, умоляю вас, никогда не стройте из себя знатока, в чем вы не, как говорят на родине Бульбы, не петрите.

Сантиметра три с половиной (или в дюймах хотите?) толщиной, с небольшой кусабельной зоной в миллиметров пять с обеих сторон, остальное – просто практически сырое мясо. Завидуя уже усопшим морякам «Варяга», бодрясь их же песнью, делаю слабую попытку отторгнуть мачете кусман монстра, с тоской нуждаясь в главном инструменте фильма «Резня бензопилой в Техасе».

Может быть у жуткого племени людоедов-лестригонов были хорошие зубы, пусть. Но мы, жалкие продукты цивилизации можем только максимум макароны перекусывать. Вставлю (зачеркнуто: золотые) никелевые зубы и женюсь – вот тогда, наверное, смогу терзать сверкающими клыками это все «с кровью». А пока смог только найти спасительный путь – резать гада на маленькие кусочки и просто глотать.

Острым клинком незаметно отсек он часть олимпической пищи, ожидая неминуемого удара молнией в остроконечный головной прибор.

Напоминая себе гуся на пути к «фуа гра», с ужасом обнаруживаю на деревянном поддоне, напоминающем щит спартанца, картоху-переростка, грамм эдак под пятьсот, завернутую в веселенькую фольгу с позументами дома Валуа.

— На картошку не договаривались! – мычу набитым ртом.
— Ладно, не ешь, – соглашается гуманист Айк.

Решаю применить стратегическое оружие: — Водки пусть принесет!

Девушка доставляет к столу такую себе рюмочку грамм на двадцать плюс погруженную оливку, архимедовски понижающую водоизмещение сосуда процентов на двадцать.

— Бутылку хай несет или графинчик! — неистовствую я.
— Ты шо-о-о, какая бутылка, тут столько не пьют! – шипит Бульба, оглядываясь.
— Окей, пусть три рюмки тащит, а лучше пять! – жуя десятую унцию, молю я.

Принесла, принимаю все три дозы.

Достав из-под плаща тайную флягу с фалернским алкоголем, он запивает божественный обед.

Стейк, борясь за пространство с ошибочно съеденными булочками, изнуряет желудок и рассудок. По-моему, за соседними столами делают ставки и победитель улыбается кровавой тушей, истекая соком.

— Чудо! Чудо мне ниспослали боги! — лихорадочно записывает на дощечке рецепт кулинар Олимпа: — Плоть бычью от ребер срединных отсечь непременно, жертвенный гриль над огнем чтобы ею украсить и блюдо отменное гражданам Рима отведать.

Как пишут в романах – прошли годы. Через пол-часа моих тортур добряк Бульба признал поражение, простив недоеденные унции.

— Хочешь взглянуть, как готовится настоящий стейк? – повлек меня к сцене Бульба. Неугомонные полтора фунта ревностно взбрыкнулись в желудке и я бежал прочь, забыв отметить в билетике и на рабоизмерительных весах конкретное прибавление в массе брутто.

Я изучил это позже, читая множество (а их более ста) рецептов этого культа еды и образа жизни.

Чем стейк отличается от отбивной? Правильно, стейк не подвергается унизительной экзекуции путем акустического раздражения соседей и ответных сигналов по батарее. Стейк, гурледи и гурджентльмены – это цельный кусок плоти, научно вырезанный из конкретного телесного месторасположения.

Не надейтесь, что мы обойдемся здесь без стихов:

Что Марс, Нептун, Зевес, всё сонмище богов
Не стоят тучных жертв, ниже под жертву дров;
Что агнцев и волов жрецы едят напрасно;
Сие одно, сие казалось быть опасно.

— не вспомнился сразу Ломоносов.

«Маргарите показалось, что она пролетела где-то, где видела в громадных каменных прудах горы устриц. Потом она летала над стеклянным полом с горящими под ним адскими топками и мечущимися между ними дьявольскими белыми поварами. Потом где-то она, уже переставая что-либо соображать, видела темные подвалы, где горели какие-то светильники, где девушки подавали шипящее на раскаленных углях мясо, где пили из больших кружек за ее здоровье»,

— пришли в голову строки булгаковского Мастера.

Мы писали стихи поочередно,
Подбирали размеры и меняли,
Пили, шуткой на шутку отвечали.
И ушел я, твоим, Лициний, блеском
И твоим остроумием зажженный,
И еда не могла меня утешить,

не соглашался он с Катуллом, сожалея от невозможности разделить с поэтом радость от вкушания пищи богов.

— Шо это? – с неистребимым полтавским акцентом недоумел техасский дядька Бульба.
— Это настоящий чемергез, — ответил я, провезший самогон через все границы и таможни в бутылке от вина «Оксамыт Украины».
— Давай сядем, выпьем и споем: Розпрягайте, хлопці, коні, та лягайте спочивать, А я піду в сад вишневий, в сад криниченьку копа-а-ть…

Старый авгур сидел, опершись на посох, смотрел на холмы Рима и негромко пел.