. Карл Абрагам. Два кольца

На одной лестничной площадке с нами живёт замечательная пара, Свен и Матильда Фогт. Как говорили в старину, мы дружим домами. Он в прошлом — электрик, она — домохозяйка. Свен — мастер на все руки: стоит только заикнуться, что у нас возникли какие-то технические проблемы, как он тут же приходит и устраняет неисправность.  Иногда Матильда заходит к нам просто так, чтобы поболтать. И вот что она однажды рассказала.
«Мои родители Тина и Вилли Шмидт венчаны в церкви святого Августина 12 февраля 1932 года. При бракосочетании они обменялись обручальными кольцами, на которых были выгравированы их инициалы и год венчания. В 1941 году папу призвали в армию. Он сразу же попал на Восточный фронт. Письма писал редко. Помню только, что в конце сорок второго года мы получили от него коротенькое письмо, в котором он сообщал, что обморозил пальцы ног.
А в сорок третьем маму вызвали в гестапо. В  Берлин тогда стали прибывать депортированные семьи из Белоруссии. Их селили в бараках на Кнобельсдорфштрасе. Однажды мама, выходя из булочной, обратила внимание на стоящего у двери маленького, худенького, плохо одетого мальчугана с грустными глазами. Мама подала ему булочку и пошла прочь. В ответ она услышала иноземное «дзякую». Кто-то донёс на маму. Своё посещение местного отделения гестапо она запомнила на всю жизнь. Её принял холёный, отлично выглядевший офицер. Говорил он вежливо и тихо, но весьма зловеще: «Вы отдали булку врагу, с которым мы ведём непримиримую борьбу. По-моему, фюрер чётко высказался по поводу этих недочеловеков. Или нет?». «Да», — чуть слышно сказала мама. «Таким, как вы, место в концлагере, а вашим детям — в приюте. Ваше счастье, что муж на фронте. Я вас отпускаю, но не вздумайте попасть сюда во второй раз».
Где-то в середине лета сорок третьего в дом пришла похоронка на папу. Мама долго плакала и всё время повторяла: «Это неправда, Вилли вернётся, этого не может быть». Было ей в то время 32 года. Мама как-то сразу постарела, перестала за собой следить, одним словом, опустилась. Если я спрашивала: «У тебя что-то болит?», она отвечала: «Душа».
В августе сорок пятого почтальон принёс письмо, в котором сообщалось, что наш папа Вилли Шмидт в русском плену, и что он приедет в Берлин с эшелоном раненых в начале сентября. Мама преобразилась, потухший было взгляд её вновь обрёл естественный блеск. Она наводила в квартире порядок, всё перестирала, перегладила, снова стала энергичной и подтянутой: «Я говорила, дети, что отец наш вернётся, что похоронка — это какая-то ошибка».
В тот день мы встали рано. Было холодно, моросил дождь. Добирались к вокзалу с тремя пересадками. Привокзальная площадь оказалась заполненной людьми. Они плакали, смеялись, истерично кричали, узнавая мужей, сыновей, братьев. Пусть раненые, пусть увечные, но живые! Но вот уже и последние из эшелона покинули территорию вокзала, а папа наш так и не появился. Позднее выяснилось, что ещё один Вилли Шмидт жил по той же улице, что и мы, но тремя домами дальше. Такие ошибки в доставке почты были тогда не редки.
События тех дней окончательно сломили маму. Она перестала есть, отказывалась от воды, не могла спать и скоро попала в психиатрическую лечебницу. Мы часто слышали от неё: «Я не хочу больше жить». И в то же время она до конца дней своих не переставала надеяться, что отец наш вернётся. С каждым годом состояние её ухудшалось. К чувству глубокой подавленности присоединились слуховые, а затем и зрительные галлюцинации. Однажды ночью мы были разбужены маминым криком. Она стояла у открытого окна в одной рубашке и говорила: «Сейчас, Вилли, я открою тебе. Я знала, что ты вернёшься». Затем, накинув халат, мама пошла к двери, открыла её: «Заходи, мой милый!»
В 1955 году, когда Аденауэр вернул на родину всех военнопленных, мама выходила к каждому поезду, прибывавшему в Берлин, в надежде встретить своего мужа. Она металась среди бывших солдат и офицеров, трогала, а то и дёргала их за рукав и спрашивала то одного, то другого, то третьего: «Вы не видели моего мужа?» Она ждала до последнего, пока не оставалась одна на опустевшем перроне. И так до следующего раза.

Мама умерла 69 лет от роду от воспаления лёгких. Умирала тихо, без стонов и жалоб. За несколько минут до смерти она сняла с руки обручальное кольцо и протянула его мне: «Возьми и никому не отдавай. Увидишь, папа вернётся. Слышишь, никому, он вер…» Конец фразы угас вместе с мамой.
А через 18 лет после маминой кончины я получила извещение, в котором мне предлагалось явиться на почту за получением бандероли, оцененной в 500 немецких марок. Я терялась в догадках, что бы это могло быть, ведь я ни у кого ничего не заказывала. Вместе с  мужем мы на следующий день пошли на почтуи тут же при выдаче вскрыли бандероль. В ней оказалось письмо от «Немецкого общества по охране военных захоронений» и кольцо с гравировкой по внутренней поверхности «Т. Ш. 32». Я сразу поняла, что это обручальное кольцо отца с инициалами моей матери Тины Шмидт. В письме сообщалось, что при перезахоронении останков немецких солдат у села Россошка Волгоградской области было обнаружено золотое кольцо, лежавшее рядом с медальоном погибшего. По номеру была установлена личность солдата. Им оказался житель Берлина Вилли Шмидт 1911 года рождения.
Теперь оба кольца лежат рядом в чёрной бархатной шкатулке на видном месте в серванте. А рядом с кольцами — фотографии моих родителей, Тины и Вилли Шмидт».

Карл Абрагам, Берлин