. Евгений Жилинский. Мы встретились опять…

gilkom1

Церковь Марии глазами выпускника Академии художеств в Питере

Прогуливаемся, значит, по Мюнхену. N., Комиссаров и я. Точнее, это они меня выгуливают — я в Германии первый раз, проездом, и завтра у меня самолёт. У N. — гепатит Це. Сердце кровью обливается. Хотя в этом тоже есть какой-то попс — в компании вокруг все пьют и чушь порют, а я чаёк из ромашки потягиваю и ясность мыслей не теряю! А как картины на свежую голову красить — это что-то! Кстати о высоком, глянь, что я из Питера сейчас контрабандой вывез: вот — дедовы работы! Конструктивист Векслер! Оригиналы! Гробман бы за это пол-архива своего бы отдал, как минимум… А Комиссарову надо на шестичасовую электричку успеть домой в Аугсбург. Света просила не загуливать особо… Пироги, наверно, сейчас печёт… Света Рыженкова — лучший график 11-го «А».

Коля Комиссаров, кстати, в том же классе СХШ учился, так что все наши приключения прошли друг у друга на глазах. Потом шесть лет в одной мастерской графического факультета у Ветрогонского. Я даже не заметил, как они поженились и завели детей. Теперь в квартире уют, красота — по стенам Светины картины по очереди с Колиными картинками… Идиллия. Завидую. 

В общем, нажраться дрожжевого пива в Zum Franziskaner, чтобы фрицы за свой пивной путч ответили, ну никак не получалось! И мы пошли в Новую Пинакотеку. Комиссаров говорит: тебе, как архитектору, будет интересно. И правда! Если на верхний ярус забраться, то видны все три кольца галерей, буфет на втором ярусе, косая лестница на первом, и народ внизу мельтешит. Лучшей современной инсталляции не придумаешь! И экспозиция тоже весьма неплохая, кстати, хотя в таких зданиях экспозиции как-то вроде бы даже и ни к чему. Хотели с девушками познакомиться, но было уже около четырёх — времени в обрез. А ещё до Мариенплац надо дойти. Короче, в тубзик и — погнали!

В туалете мне, как архитектору, было особенно интересно. Ещё бы! Чёрный мрамор до потолка — а потолки метров под шесть — и стальные писсуары из стен торчат, как сопла замурованных космических кораблей! Какой там Тарковский со своим «Солярисом»! Круче только ИКЕА! Да и то сомнительно, чтобы такого качества… Так и хотелось кого-нибудь процитировать, типа, расстёгивая штаны над писсуаром Новой Пинакотеки, вы доверяетесь истинно немецкому качеству! Вот они в этом качестве и живут теперь. Комиссаров уже восемь лет, а N. два года. Причём всю жизнь друг о друге слышали от разных общих знакомых, а лично повстречались только сейчас, через меня. Комиссаров — вежливый, солидный —   интересуется, конечно, впечатлениями и жизнью, а N. отвечает, что качественно, спору нет, и тихо и тепло, но только каждое утро встаёшь с тревожной мыслью — в городе немцы!

Разбросала нас жисть, ничего не скажешь. А ведь общались когда-то, первым успехам друзей радовались, творческие планы строили — казалось, так всегда будет. Иных уж нет, а те далече… Тоже по фамилиям друг друга называем до сих пор. Лицей, мля! Потом, хоть и разбрелись все кто куда, но оставалась связь какая-то. О N. я, например, от Крыжановского первый раз узнал. Мы втроём в СХШ поступали — я, Комиссаров и Крыжановский. На экзаменах и познакомились. А как поступили, то и нажрались в подворотне на Васильевском — вот она откуда, дружба! Крыжановский свою коронную фразу как раз тогда и придумал. «Ну что, чуваки, как дальше жить-то будем?», — спросил глубокомысленно после того, как первую бутылку портвейна по кругу пустили. А старший приятель его — Гоша некий — сразу пресёк гнилые базары другим афоризмом. Довольно лирики, давайте анекдоты, говорит. Так и подружились до самого выпускного.

Ходили как Три Товарища. Рыжий, блондин и брюнет. Крыжановский был самый талантливый — учил нас с Комиссаровым акварельной живописи «по сырому». На первую этюдную неделю потащил всех в Пушкин золотую осень под дождём писать, чтобы всё расплывалось естественно. А какие же этюды без зелена вина? Но он даже первый стакан принимал не иначе как «за искусство». Техническое мастерство у него при этом гармонично сочеталось с пролетарским антисемитизмом. Мы даже напугали его как-то: сказали, что оба евреи, и если он будет продолжать в том же духе глупости говорить, то мы его побьём. Перестал. Начал читать философские книги и другие первоисточники, что неминуемо сказалось на неокрепшем разуме —   когда все попоступали по институтам, Крыжановский заделался гордым гуру андеграунда. Он ещё с 10-ого класса к этому шёл. Вещать любил какую-то возвышенную муть или песни музыкального андеграунда тех времён декламировать под видом стихов — хлебом не корми! Помню, на сэйшене у кого-то все девчонки его окружили, розовые ушки развесили… А мы с Комиссаровым пьём огненную воду на лестнице и сокрушаемся. Комиссаров говорит, — я знаю, почему Крыжановского любят девушки, а нас нет. Потому что мы — бухарики! И — в слёзы. Позже Крыжановский стал играть в аскета-философа, и улыбка сошла с его лица на целых три года — наверно, аскетизм плохо влиял на пищеварение, а может, хотел, чтобы лицо выглядело поодухотворённее. Очень обижался, что к нему ходят не мысли умные слушать и не астральные круги над головами гостей рассматривать, а наоборот — тесно общаться в алькове за занавеской с хиппухами из его свиты. Тогда мне N.  в пример ставили, как благородного мушкетёра и философа, который «отнюдь не алчет наслаждений плотских». По крайней мере, не всегда. А лет через восемь мы уже с N. выставлялись, он меня в слоны принял, в Израиль уехали вместе… Сейчас уже смешно читать исторические опусы из Питера про «группы «Боевые слоны» и «Свои», которые, «проведя серию ярких выставок в Ленинграде и странах Европы, распались. Художественная судьба членов этих групп в дальнейшем сложилась совершенно по-разному» (Валерий Вальран, Артерия   №3, 2003). Это про нас. Какой у нас был шикарный манифест! «»Боевые слоны» не спеша, но целенаправленно, двигаются вперёд, расширяя свою собственную территорию искусства!» Теперь вот N. мне рассказывает о Крыжановском и других наших знакомых и одноклассниках — вот ведь парадокс!

Рассказы невесёлые, прямо скажем. Живописцы Гера Петровых и Сергей Потапенко умерли от белой горячки. Герман раньше. Потапыч — позже. Картина у меня дома висит потапенковская, он её на выставке ТЭИИ выставлял в 1982-ом — портрет Геры Петровых на фоне питерской подворотни с портвейном и апельсином. Нет больше ни автора, ни модели. Такие дела. Вадик Савин — Германа одноклассник — убит. Зарезан пьяным соседом. Шурик-Леннон, мой друг детства — мы в художку вместе ходили — повесился от очередной несчастной любви. Обстоятельно так повесился — крюк выковал специально, благо лучший реставратор Эрмитажа по металлу. Был. И какая может быть любовь в сорок лет? С одноклассником нашим Андрюхой Щербининым мы как-то чуть-чуть не расписали на двоих молодую учительницу искусствоведения Татьяну Ларину, но съели по пирожку и, сражённые внезапным расстройством желудка, самоустранились по дороге на её дачу. Татьяна Ларина, должно быть, очень удивилась, когда электричка тронулась без нас. Сейчас — это я уже знаю из других источников — рассеянный склероз у чувака, в каталке сидит уже три года… Что же это происходит-то? Ведь мы ещё не старые! Даже не лысые! Ну, по крайней мере, не все.

Однако, хватит о грустном! Давайте, я вас всех сфотографирую. Прямо так, с толстыми сигарами на фоне ратуши. Типа, СХШ 20 лет спустя и «Боевые Слоны», 10 лет туда же. Ну, ты, мучача, проходи скорей! У меня нет целого дня — ждать, когда ты лямку поправишь! Oh, fuck, дождь пошёл! Скорей в подворотню, вон в ту, готическую — она большая. Это и есть ратуша? Ну, тут у нас будет много времени воспоминаниям предаваться. Жаль, портвейна не купили, чтобы уже полное погружение во времени было… Или пива хотя бы. А помнишь, Крыжановский рассказывал, как он ехал домой поддатый, а сзади кто-то спрашивает, не выходит ли он на следующей остановке. Крыжановский оборачивается — а это Кира Александровна, страшной памяти сэхэшатский завуч. Выглядела она уже тогда, как главная злодейка из второго фильма бондианы. И разговаривала так же. Только отравленного шила у неё в ботинке не было — она это делала виртуально. Крыжановский чуть не обосра… обделался, а Кира ему: «А! Миша! И откуда это вы бэ шаа казоти*?» И Миша стал что-то плести про поздний сеанс кино, и что задумался о фабуле, и поэтому у него реакция замедленная. «А какой фильм», — Кира спрашивает, — «французский или американский?» «Американский», — уверенно отвечает Крыжановский, а сам в сторону дышать старается. Дыхание задержал — чуть не лопнул, пока двери открылись. И думает — зачем сказал, что американский? Я же ни одного американского фильма не смотрел! Кажется, он на ходу придумал сюжет, чтобы на допрос отвечать. Причём сейчас уже непонятно, чего так все боялись. А тем более эту низкорослую кривоногую старушку. Или это сейчас только хорошо говорить, что кто-то на гэбистскую пенсию век доживает, а кто-то в Пинакотеке ссыт?

Кажется, Комиссаров эту историю пустил, когда ещё жил в Питере, что Женя Свердлов из Израиля приехал и встретился с одноклассником своим, Германом Петровых. «Здра-а-а-авст-т-т-твуй», — говорит трясущийся от запоя Петруха. «Здравствуй, Герман», — Свердлов отвечает солидно, попыхивая трубкой. Они тоже, вроде как не виделись после школы неизвестно сколько времени. Герман, силясь поддержать разговор, спрашивает: «А   за-за-за-п-п-пои у тебя бывают?» «Запои? Нет, Герман, не бывают», — Свердлов отвечает из тех же соображений, — «А у тебя?» «А у меня — бывают», — отвечает Герман, внутренне расслабляясь, и блаженно улыбается. Типа, содержательно поговорили. Сам Свердлов этого случая не помнит почему-то. А мы, похоже, всегда в своих воспоминаниях будем повторять Васю Василенко из старшего класса, у которого все истории начинались словами «ну, в общем, выпили мы с Серёгой». А дальше уже были возможны варианты. Серёга — это брат его старший, и чаще всего они кого-то били. Однажды на перемене Вася с азартом рассказывал, как они с Серёгой «в общем, выпили» и пошли гулять в парк. Там они увидели какую-то бабу и вмазали ей по печени. А когда она упала, то стали бить ногами. В конце рассказа выяснилось, что баба была снежная. 
Ну, вот и дождь кончился! Куда теперь, на вокзал? Ещё есть время рогалик в кофейной съесть. И плёнку тут же дощёлкаем. Странное дело, целый день проболтали, а вроде как и ни о чём! А о чём могли болтать Крыжановский с Потапенко, когда в последних классах стали не-разлей-вода? Потапыч же молчал всё время! На всех сейшенах забьётся в уголок и молчит. Или хихикает тихо, как блаженный. Ну, с хорошим человеком и помолчать в кайф! Главное, чтобы не казалось, что забыли что-то важное. Давайте ещё по сигарке — есть пять минут до отхода электрички. Вот ведь как бывает — если бы кто-то сказал, что через двадцать лет мы встретимся в одной заграничной стране — ведь не поверили бы! Теперь вот провожаем друг друга то и дело. Кого куда. Или встречаем. Помню, перед своим отъездом в 90-м году прихожу я к Блинову, а дверь мне открывает такое длинное, бледное, раздувшееся существо, иначе не скажешь, отдалённо напоминающее гигантского мучного червя. Я не узнаю в упор, кто это — а это был Потапенко! Из Италии вернулся и так и не смог уехать обратно. Кажется, он тогда пропил свой билет. 
В аэропорт меня провожал N.  Аэропорт тоже, кстати, современной архитектуры весьма. Тихо так там при этом, буднично, как будто каждый день друзья улетают и прилетают. Если бы мы не пытались отломать багажную тачку от связки, не заплатив, то вполне сошли бы за персонажей из какого-нибудь фильма про компьютерный шпионаж. Стекло, металл, рассеянный свет, элегантные сумки… Пока я ходил менять пятёрку на монеты, N. просто асканул пару ёриков у пассажира. А я так битничать уже разучился…. В зале же регистрации нас ждал символический сюрприз. Три огромных   — до потолка — боевых слона на галерее второго этажа! Типа, счастливого пути, пацаны! До новых встреч в будущем! Так, на этой оптимистичной ноте, я и улетел.

Другие публикации из рубрики “Литературная страница”