. Размышления о Сицилии. Часть 1. Палермо

Очень странное место Сицилия. Место исторических откровений, которых я совсем не ожидал, отправляясь туда.

От Палермо до Катаньи проехали за десять дней на машине, останавливаясь отдышаться в разных городках дня по два. Маршрут получился такой: Палермо — Монреаль — Скопелло — Эриче — Гибелина Нуово — Селинунт — Марсалла — Агригент — Пальма ди Монтечиаро — Донналуката — Пьяца Армерина — Кальтагироне — Сциклиа — Модица — Рагуза — Граммишеле — Ното — Сиракузы — Катанья — Таормина — Кастельмола (и вылет из аэропорта Катаньи). Пестрота городов и местечек, очень разных, конечно, по объему и по объективному значению, и очень разных по времени нашего пребывания в них.

Часть 1. Палермо

Палермо встретил нас полуразвалившимся и ремонтирующимся зданием дешевого отеля, узкое окно упирается в облупившуюся соседнюю стену с бельевыми веревками. Стена с трудом остановлена в ее развале железными стяжками. Расшатанный и рушащийся восемнадцатый век. „Облупленность зданий как норма жизни». Ближе к порту уже откровенные руины. Неопрятность внешних примет жизни: грязные балкончики и пестрота вывешенного белья. Неопрятные улицы и дворы, мучительно забитые и задавленные машинами, в основном недорогими. Мешки не забранного уборщиками мусора.

Правительство Сицилии расположилось в норманнском дворце: в резиденции норманнских правителей, перестроенной некогда из арабской крепости. Разностильные разных эпох недореставрированные здания сколочены в странное единство, до которого, кажется, никому нет дела. Внутри дворца грандиозная по сохранности норманнская византийская церковь и… совершенно жалкие исторические залы, в которых перемешаны стульчики и буфеты для нужд чиновников и исторические фрески, наспех небрежно заклеенные скотчем, и наспех собранная скудная разностильная мебель. Правительственное здание явно не собирается отличаться от уровня внешнего городского пространства.

Руины финикийского города в подвале романского дворца, арабские дворики бывших мечетей, перестроенных норманнами в церкви, отдельные островки норманских церквей, сохранивших внутри ослепительные византийские мозаики, неожиданно огромный объем каталонской готики над старым романским собором, с гробницами норманских и германских королей, бесконечное барокко, отчаянно разваливающееся — все это отнюдь не рождает трепетных размышлений о величии времени и смене великих эпох, но скорее о тоскливой заброшенности во времени и о распаде целостного образа каждой из эпох.
Одно место в Палермо дает об этом распаде мучительно-отчетливое представление. Катакомбы монастыря капуцинов, где в 17-19 вв хоронили мумии состоятельных горожан. Вообще смерть и распад в каждой цивилизации стремились скрыть под символами устойчивости, вечности и постоянства: будь то египетская пирамида или простой прямоугольный могильный камень. Очень специфически выглядит традиция обнаженной смерти и распада в католицизме: memento more — назидательное напоминание о смерти — фигурки танцующей смерти с лохмотьями одежды и плоти на костяном остове. Но это все-таки были живописные и скульптурные изображения. Ближе к тому, что можно увидеть в катакомбах палермитанских капуцинов — традиции костниц — открытых захоронений костей или даже интерьеров или ряда католических часовен из костей и черепов. Но все-таки кость от мертвого тела, сама по себе кость — это нечто уже спасенное от мучительного безобразия смерти и распада, нечто твердое и сродни камню, итог смерти, если угодно, но не сама смерть. В катакомбах Палермо нас встречает нечто совсем иное: плохо сделанные мумии, скелеты с шелушащейся на них кожей, одетые в пыльные костюмы, платья и шапочки. Мумии скалятся отпавшими челюстями и раскрытыми ртами. Мумии стоят и висят вертикально, прихваченные за горло, словно казненные удавкой. Мумии лежат в рассохшихся гробах, похожих на бабушкины сундуки разной формы и размера, составленные один на другой и с вырезанными в них окошками. На отдельной стене пришпилены детские мумии-скелетики в пропыленных пеленках и чепчиках.
Вспоминается „Леопард» Лукино Висконти, где граф говорит, что сицилианцы влюблены на самом деле в смерть. Смерть здесь не прикрыта успокоительным саркофагом, но предстает в своей обнаженности, в своей незавершенности: это то, что продолжает обваливаться и распадаться, но не превратилось еще даже в застывший величавый скелет.

Нет, я совсем не хочу сказать, что сицилианцы и палермитанцы в частности унылы и мрачны, и что на их лицах лежит печать распада. Вовсе нет. Кругом вполне веселая жизнь. И почему-то огромное количество свадеб. Свадьбы вообще встречались нам в Сицилии на каждом шагу. Во всех барочных церквях Палермо, даже в церкви капуцинов у входа в их макаберные катакомбы молодые люди слушали наставления священников. Равно как и в Катаньи, Сиракузах, Рагузе и висконтиевской Пальме ди Монтичиара. Всюду разнокалиберные женихи и невесты, и даже на невероятной жаре затянутые галстуки и элегантные пиджаки мужчин. Элегантность, вкус и дорогая одежда — приметы вечера и торжеств. Посреди руин и облупленных стен модные магазины и дизайнерские выдумки.

Нет, жизнь отнюдь не иссохла в Сицилии и не поет тоскливую песню. Жизнь как совокупность людей, как большой человеческий муравейник. У этого муравейника только нет своего особого лица. Все формы этой большой жизни, все лица этого коллективного я лежат во прахе или медленно распадаются. Очень может быть, что муравьи могут жить и без муравейника с особой архитектурой и особым коллективным лицом. Это вопрос философский и дискуссионный. Только отсутствие этого общего лица очень чувствуется там, где эти лица были и где из земли выступают еще расколотые маски прошлых эпох.

Отчеты о путешествиях: