. Размышления о Сицилии Часть 3. Селинунт, Седжеста, Агридженто, Пьяца Армерина, Сиракузы

Лицо древней греческой цивилизации — это были лица и лики многочисленных божеств. Интересно смотреть на руины Селинунта, Седжесты, Агридженто и сравнивать их с графическими реконструкциями. Вот Селинунт, например, с его акрополем на высоком холме с выведенной подпорной стеной и храмами, окружавшими порт в устье реки с обеих берегов.
Интересная вещь вообще греческий храм. Часто говорят, что он представлял собой дом божества, т.е. как бы человеческий дом, но построенный для небесного жителя. Это, конечно, смотрящего на восток. В благодарность за то, что сам этот хозяин некогда упорядочил мир, связал силы хаоса, дал человеку осмысленный порядок и гармонию. Рельефы и изображения храма посвящены главным образом одной теме: борьбе божества с силами хаоса, деяниям древнего основателя и первопредка.

Над Селинунтом вставало солнце и в его лучах просыпался стройный геометрически размеренный город и из каменных колоннад-рощ улыбались лица творцов-хозяев этого упорядоченного мира.
Впрочем, не только каменные лица божеств. Город с его храмами был средоточием жизни, ее многоразличных истоков. И пространство города и его храмов не пересекалось с пространством смерти. Но рядом с полисом, городом живых и вокруг города живых строились города мертвых, некрополи. Дороги к городу шли через кладбища. Пространство вокруг города было полем памяти живших и ушедших людей. Их лица на каменных саркофагах тоже улыбались восходящему солнцу. Город с окружавшими его некрополями был подобен большой живой колонне, древесному стволу: у этого ствола есть мертвая, но красивая и надежная кора, внешний слой и живая сердцевина, собственно город живых.
В Агригенте и Селинунте жил когда-то философ и политик Эмпедокл. Он размышлял о том, что мир строится из набора четырех элементов и действия сил любви и ненависти, связывающих эти элементы или вновь их разрушающих. Четверка элементов, — вода, воздух, земля и огонь, — вещь в древности очень распространенная. Одна из классификаций мира, не единственная, конечно, в те времена. Сейчас их называют архетипами и говорят, что эти классификации коренятся в глубине человеческой психики. Эти элементы и силы и были представлены в образах мраморных божеств, смотревших на Восток.
И соотношения этих сил и элементов в каждом городе, вполне естественно, были различны. В каждом городе представлен свой набор божеств и различны пропорции тех или иных храмов, посвященных им. Вот, скажем, Зевс, как верили греки, некогда покорил восставших титанов и гигантов. И когда Селинунт и Агригент вместе преодолели враждебных „варваров»- карфагенян в 480-ом году под Химерой, греки увидели в этом отголосок или повторение древней победы Зевса. И в обоих городах начали расти огромные храмы Зевса. По сицилийскому преданию, огнедышащая гора Этна была навалена на одного из древних гигантов, противников олимпийцев. А на другого гиганта Атласа был водружен аж весь грузный небосвод. Сама тяжесть и мощь храма — это уже знак победы гармонии и олимпийского порядка. Не случайно колонны имеют „человеческие» пропорции — один из смыслов этого, подчинение необузданной силы хаоса, превращение буйных гигантов в геометрически рациональные опоры мира. Еще более отчетливо это выражается, когда вместо колонн или рядом с колоннами поддерживают массу свода титаны, Атланты или Теламоны, как в храме Зевса в Агригенте. Вот такую вот на покоренных варварах отстроенную цивилизацию воплощали гигантские храмы Зевса в двух сицилийских колониях.
А рядом храмы и храмики, посвященные другим божествам и силам. В каждом городе их причудливый набор, связанный с местным героем-основателем, местными особенностями и сюжетами истории. Кто из стихий и виды деятельности, с ними связанные, — огонь, вода или земля важнее и ближе данному полису и его обитателям? Кто ближе им по темпераменту: страстная Афродита, девственная охотница и задумчивая луна-Артемида или положительная супруга и покровительница рожениц Гера? Из всего этого складывается неповторимый набор ликов, встречавших солнце в каждом городе. Вместе с неповторимым набором песен, процессий и праздников богам, в каждом из городов. Все это части коллективного лица города, коллективной личности, известной под именем Селинунта, Агригента, Сиракуз или Седжесты.
И при этом лицо это было постоянно живое и меняющееся. Стихии были в споре и конфликте между собой. Т.е. не абстрактные, конечно, стихии, а живые социальные силы, стоявшие за ними. Кто возьмет верх и поведет за собой город: рисковые и авантюрные моряки и купцы, покровительствуемые морским Посейдоном и Гермесом? Или ремесленники, колдовавшие у огня гончарной печи или плавильного горна, и приносившие жертвы Афине и Гефесту? Или земледельцы, славившие мать-землю и богиню урожая Деметру? Или аристократы-философы и софисты, парившие в воздушной и небесной выси чистых идей и „красоты самой по себе», где верховный Зевс созерцал игры смертных и вечный звездный свод? Боги отражали подвижное сочетание сил, которые сталкивались на агоре, в народном собрании и городском совете.

А дальше это живое лицо выцвело и обесцветилось. Это называлось все римской империей. Нет, все храмы остались на местах, если только их не успели развалить варвары-карфагенцы или толчки землетрясений. Только важность и значимость всех этих многочисленных ликов богов потускнела. Не расположение стихий и не конфликт их определяли теперь благополучие или беды горожанина. А законы, распоряжения и произвол далекого центра, Рима. Какая уж тут Деметра, если цены на хлеб и мясо по всей империи определены и регулируются свыше. При чем здесь авантюрный настрой и крепкие руки моряков, если всем повелено жить в мире, и за войну и освоение новых земель берется только Рим? При чем здесь проекты философов и небесный созерцатель Зевс, если законы и нормы твердо начертаны в том же далеком центре? Философ, покачав головой, мог бы сказать, что мир правится теперь единой силой. Когда то Эмпедокл говорил о сложном мире, состоявшем из четырех элементов и сил любви и ненависти. Теперь все больше можно было говорить только о силах, которые эти элементы произвольно переставляют, сочетают и смешивают. Сила, сила и сила пронизывает этот мир.
И новые игры теперь играются в этом мире. Вот самое крупное здание в античных Сиракузах — римский амфитеатр. Живые люди-гладиаторы сражаются и убивают друг друга перед глазами зрителей: приговоренные пленники, преступники, отчаянные цирковые профессионалы. Или на той же арене дикие звери рвут друг друга, или люди сражаются со зверьми. Или люди пешие и на конях, и дикие звери разыгрывают массовые сцены охоты и сражения. Игра сил и крови. Кто выйдет победителем, кто превозможет и загрызет-заколет-зарежет противника? В мире греческих городов-полисов этой соревновательной резни на арене не было.
На мозаиках римской вилы под Пьяцей Армериной по-прежнему греческие боги и герои. Но подвиги Геракла в центральном обеденном зале виллы теперь совсем другие, как на арене цирка: море крови и игра сил.

Другой любимый вид спорта, несколько менее кровавого — состязание колесниц. Для него тоже строят арены. На мозаике виллы под Пьяцей Армериной представлено подробно это состязание колесниц в Риме. Вокруг солнечного обелиска под взглядом божественного императора носятся по кругу, силясь опередить друг друга, четыре команды: белая, красная, синяя и зеленая. Символы четырех стихий. Теперь это лишь актеры под взглядом божественного Цезаря. Сила и власть правят миром.

Но как найти место этой новой реальности, этой всевластной силе в мире прежних богов? Императоры объявляют себя богами. Ставят свои статуи в храмах Зевсов и Гераклов. Но ведь, вписывая себя в ряд богов, они на самом деле не гиперболизируют, не превозносят свою мощь, а лишь умаляют ее: бог, поставленный в греческом храме, может быть лишь одним из богов, он входит в сложный расклад мира из многих элементов и сил. Быть сыном Зевса или Геракла, „заместителем Зевса» на земле — это, конечно, очень лестно, но тогда приходится считаться и с остальными своевольными Аполлонами, Дионисами, Гермесами…

И тут из глубины хитроумного человеческого духа всплыла „алхимия» силы. Сила = Любовь. Имя Рим, Roma, читали как обозначение силы и мощи. То, что в обратном прочтении оно превращается в Amor, любовь, казалось исполненным особого смысла. В действительности ведь „любовь» понятая как социальный фактор есть не что иное как сила тяготения. Император „любит» свой народ, дарует ему средства к жизни, т.е. саму жизнь, мир и благоденствие. В начале нового правления распространяются „евангелия», „благие вести» о новых наступивших дивных времена. А народ „любит» императора и центральную власть вообще, несет ему свое почитание, поклонение, дары и подати…. Осталось только найти, узреть метафизическое место этой любви-силы. Старые догадки сицилийца Эмпедокла о мире из четырех элементов, силах любви и ненависти нужно уже решительно скорректировать. Одна только сила правит миром, которая хочет называть себя „любовью».

Еще немного Сицилии и «моего» мира: