. Размышления о Сицилии. Часть 4. Монреале

Когда апостол Павел в 44-ом году ступил впервые в сицилийские Сиракузы, с ним вместе пришел уже образ мира, который очень подходил для оформления империи. Империи понадобилось только еще 250 лет, чтобы освоиться с ним и осознать его как свой метафизический мир. Когда апостол Павел вступил в Сиракузы, его взгляд наверное с привычным презрением остановился ненадолго на храме Афины.

Пройдет еще четыре столетия и этот храм Афины будет превращен византийцами в церковь. Единственный из храмов на Сицилии, который дожил до наших дней в своей функции собственно храма! Хотя превращены тогда были, конечно, многие храмы. Как интересно, однако, и показательно, как были превращены они. Прежде всего заложены были проемы между колон. Алтарь новой веры был внесен теперь внутрь храма. И вход в храм оказался теперь на западной стене, а святыня на восточной, т.е. храм развернулся на 180 градусов. Нет теперь больше колоннады-рощи, дым жертв не поднимается непосредственно к небесам, храм не связан больше с окружающей природой и ее солнечным циклом. По отношению к окружающему миру храм стал замкнутым объемом. Пройдут тысячелетия, будут меняться архитектурные стили, формы этого объема — но замкнутость его не изменится. Самое важное, это конечно то, что возникло внутри этого объема. И вот здесь Сицилия с ее византийскими соборами дает лучшие в Европе образцы. Капелла Палатина в Палермо или собор в Монреале. Золотое море мозаики на стенах и в восточной апсиде. Реальному солнцу храм больше не открывается, но восток указывает теперь на символическое солнце. Это солнце небесного царя Христа, который огромным ликом сияет над апсидой. Храм небесной любви. Храм всемирного тяготения к единому мировому центру. Этот центр излучает тепло и золотое сияние и к нему, как бабочки к огню, тянутся ангелы, серафимы и евангелисты. А по стенам развивается длинный свиток библейской истории. От запада на восток. Фигурки в многочисленных сценах тоже тянутся к огромному восточному лику. Свет соединился с фигурками и … полустер их, разрушил античную объемность и иллюзорное подобие. Теперь это не герои или мифологические силы, сущности, связанные с этим городом, его историей и судьбой, нет — это персонажи книги, которых должно признать прародителями человечества и свидетелями земной жизни небесного царя, сияющего с восточного полусвода.  Большой книжный свиток развивается по стенам, с западной к восточной стене храма тянется „всеобщая история». История о том, что человечество было изначально едино и жило при небесном царе в созданном для него раю. И ничего кроме „любви» и блага в этом раю не было. Только надо было слушаться царя-хозяина этого мира. Но человек оказался непослушным. И был выброшен из этого мира. А дальше началась история о том, как человечество в его праведных особях отрабатывало свое прежнее непослушание преданностью, ждало возвращения Царя и наконец радостно узнало его, вновь ступившего на землю и прошедшегося по земле какой-то далекой Иудеи, исцеляя больных, возвращая к ним жизнь из источника жизни, которым сей Царь и владел. Царь, правда, не воцарился на земле. Он дошел в своем земном пути как раз до той точке, где начиналась сложная структура земных властей, земля, разбитая на отдельные миры — иудеи, эллины, римские власти. Земные власти совсем не собирались делиться со скромным небесным Царем своими правами и привилегиями. Что было делать Царю с неба? Он мог, конечно, уничтожить земных противников. Но тогда бы выступила диалектика Эмпедокла и различие элементов мира. Рядом с силой любви, которая притягивает к себе и оживляет, есть сила ненависти и разрушения, есть элементы мира, которые принимаются, есть те, которые отвергаются. Царь не поднял меча на врагов и остался „царем любви», дав врагам уничтожить себя, но воскреснув от присущей ему небесной силы. Теперь на небесах он царит огромным ликом как воплощение сущности любви. Но здесь и начинается собственно „диалектический» поворот. Царь, повисший над апсидой, вовсе не собирается вечно пребывать в пушистых облаках и умилять всех своей беззлобливостью. Это царь, нависший для своего второго прешествия. Доказавший, что он „есть сама любовь», он будет карать теперь противников „любви». Точнее, с востока, из церковной апсиды и начинается уже по логике всего мозаичного цикла, второе пришествие. Лик большой, потому что он уже приблизился со всем сонмом ангелов и святых к земному народу, собранному под ним. Под ликом небесного Иисуса ставился трон земного правителя. На одной из мозаик в палермитанской Марторане Иисус сам коронует земного Рогира 2-го. Им, земным правителям, и предстоит теперь карать и махать мечем от имени „любви». Конечно, императоры и короли лишены теперь приятной возможности считать себя богами непосредственно, побратимами мраморных великанов. Но зато компания мраморных сущностей и не связывает им рук, не зовет к коллегиальности. На небе единый Бог, который передает полномочия на земле единому государю.  В здании античного храма теперь межколонные пространства заложены камнем, а стены бывшей целлы пробиты арками, чтобы соединить все получившееся пространство в нечто единое. Пространство в результате делится на три длинных прохода, три „нефа», т.е. три корабля, как их называют теперь. Храм — это теперь прежде всего корабль, „неф». И в этом не просто случайная метафора для вытянутого зала с полукруглым апсидным завершением-носом. В этом — сама сущность нового храма. Он, вместе с собравшимся в него на службу народом, движется на Восток, в будущий Век, в надежную гавань, где ждет вечно живой Царь.  Какой любопытный парадокс! Культура античного средиземноморья была основана на море и морских странствиях. Чем была бы она без аргонавтов и Одиссея? Но корабль при этом никогда не становился образцом и метафорой для античного храма. Храм — это было нечто надежное, земное, то, что маячило с берега утомленному мореходу, но не воспроизводило само морское плавание. Культура средневековая основана главным образом на земле-суше и сухопутных образах. От морских берегов она в основном отошла. Но при этом храм стал кораблем. Религия и религиозная жизнь стали пониматься как плавание к далекой небесной цели, как переправа через бурное и неверное море земной жизни. Император, король, правитель-князь получил свое настоящее оправдание. Он, конечно, не хозяин сего судна и его команды. Хозяин — ждет там, в далекой гавани. Но он нанятый капитан. И на опасном море ему вручена вся полнота власти. Церковь — это, конечно, не сам корабль, управляемый капитаном. Сам корабль — это государство в целом. Церковь, храм — эта большая кают-компания или рубка этого корабля. Здесь висит карта далекой золотой страны, куда корабль держит путь. Экипаж не должен терять из вида этой золотой грезы, вкушать мечтательные плоды этой страны на своих собраниях. Но окна кают-компании тщательно задраены и заоконные пейзажи не смешиваются с блистающей грезой. А за окном капитан вздергивает на реях непокорных, идет на абордаж на соседнее судно, заставляет до кровавого пота работать „матросов». За окнами есть реальные земли, воды, огонь, воздух, — стихии и элементы мира.  Великая ложь христианской культуры? Или великое абстрагирование христианской культуры? Великая ложь — потому что за пределы культуры выброшено все, что за пределами одной лишь силы тяготения, „любви». Нет обстоятельств мира и иных элементов и сил, а есть одно лишь внешнее зло или, в лучшем случае, тупая косность грубой земли, не восприимчивой к небесному откровению. Великое абстрагирование — потому что в закрытом объеме церкви с ее картой мечтательного мира выработался сам принцип умозрительного проекта бытия и неуклонного движения к нему, который изменит еще свои формы и станет через ряд столетий основой правового и технического прогресса.

Еще немного Сицилии и «моего» мира: