. Виктор Бейко. Звезда пленительного счастья

Из присланного на III Международный конкурс поэзии и короткого рассказа «Я помню время золотое…»

Позади уютный кабинет, хоть и маленькая, когда она бывает большой (?), но зарплата, а также «почёт и уважение товарищей». Впереди работа за евро в час, как добавка к социальному пособию, с коллегами не блещущими ни образованием, ни здоровым образом жизни. И полное непонимание решения о переезде на «родину предков» в Германию.

Работа наша заключалась, в основном, в освобождении квартир от вещей почивших одиноких хозяев. Родственники забирали то, что считали нужным, остальное, с нашей помощью, отправлялось либо в социальный магазин, либо на свалку.

В тот день коллеги уже «приняли на грудь», работали остервенело и рьяно, вещи, книги, альбомы летели во все стороны. Отдельные листочки сиротливо кружились на ветру. Один из них прилип к моим брюкам.

Наклонившись, что бы отбросить его, я замер : листок был исписан каллиграфическим почерком… на русском языке, старинном, с дореволюционной буквой «ять». Машинально я взял его в руки и, продираясь сквозь дебри витиеватых выражений и «ятей», стал читать. Написанное настолько увлекло меня, что лишь дочитав до конца, я понял, что это личное письмо, и я поневоле стал свидетелем чьей то тайны. Бережно положив листок в наиболее целую упаковку бумаги, я пошёл в квартиру. С двери снимали табличку с фамилией бывшего жильца. Увидев её, я оторопел, побежал обратно, что бы найти письмо, но от дома уже отъезжала мусорная машина…

Вечером я по памяти восстановил прочитанное. Листок был надорван и начиналось то, что осталось от письма так : «… моя незабываемая звезда пленительного счастья! Помните ли Вы наше последнее свидание в Летнем саду? Вы вся светились счастием и радостью. Помните ли Вы, что сказали мне тогда? Вы торопились и, нежно поцеловав меня, убежали по своим женским делам. У меня было время и, окрылённый известием, что возможно скоро стану отцом, я брёл, сам не зная куда. Случайно оказался у товарища, где собиралось богатые игроки. За столом уже наступила развязка. Молодой человек, чем то похожий на пушкинского Германна, с горящими глазами, поставил на кон всё, что имел, но… фортуна отвернулась от него. В мгновение он достал револьвер, поднёс его к виску. Я успел отвести его руку, но и он успел нажать на курок. Пуля попала в сидевшего напротив полицмейстера. Меня послали на каторгу, а давний Ваш знакомый, англичанин, попросил Вашей руки.

Много позже я тайно приезжал в Лондон, видел Вас с мужем и с нашей Машенькой (я знал о Вас всё). Я дал себе клятву: никогда, до самой моей кончины, не нарушать Вашего счастия напоминанием о себе и до сего момента держал её. Я узнал, что Вы уже вдова, а я очень скоро предстану пред Всевышным и решился напомнить Вам о себе, сказать Вам, что не я был убивцем Вашего дядюшки полицмейстера. У молодого человека оказались богатые покровители и… Бог им судия! И только он знает, как бы мне хотелось в сей момент видеть Вас и нашу Машеньку! Знает ли она обо мне? Я…»

Этот край листа тоже был оборван, сохранилось лишь „Вечно любящий Вас И. Савинов».

На снимаемой с двери квартиры табличке было выгравировано «Marija Savinova».