. Сергей Голубков. Диагноз: Invisible Vulgaris

В первый год в Германии меня раздражало многое. (Это сейчас, по прошествии многих лет, я помудрел, постарел, и поэтому меня стало раздражать решительно все). Язык, который я добросовестно изучал каждый день перед зеркалом, выпятив его на всю длину, так, что им уже почти можно было залихватски пощелкивать себя по кадыку, все равно не давался в руки. Даже в супермаркетах первое время все кассирши норовили обсчитать, ведь новичок – их законная добыча. Но хуже всего, как и всегда, были женщины.
Не то, чтобы я как-то уж особенно ими интересовался в те умеренно молодые годы, но они, вероятно еще по московской инерции, все же привлекали мой взгляд. Будучи высоким и смешливым брюнетом приемлемого возраста, я никогда не был слишком уж незаметен. Конечно, дамы, непроизвольно облизывая изящным раздвоенным язычком пересохшие губы,  никогда не смотрели мне вслед слишком уж зазывно. Но взаимный обмен взглядами в метро, на улице, в ресторане всегда имел место.
Как приятно, бывало, встретиться глазами с умной и веселой девочкой в московском метро (тогда они еще не пересели в подаренный папиками «Ауди»), прочесть в блестящих глазах малую толику ее интереса, обозначить свой, мужской интерес, улыбнуться и отвести глаза — пора на работу, товарищи! Пустячок, но как это полировало кровь, по выражению одной профессорской вдовы, бабушки друга моего детства. (Ау, Макар! А как ты, падла, чуть не выжег мне глаз, когда я смотрел на солнце в твой телескоп через закопченный на свечке фильтр, а ты этот фильтр внезапно снял и сам стал смотреть? Помнишь?)
А в Аугсбурге все как-то не складывалось. Здесь я впервые почувствовал надвигающуюся невидимость и стал серьезно страдать от своей прозрачности. Меня абсолютно никто не замечал! Проблемы Человека-невидимки вдруг стали пугающе близки и понятны. Конечно, на занятое мною место другие пока еще не садились, но в глаза уже никто не смотрел. Стоило же мне лишь направить зрачки глаз на любую особу, как неуловимая тень недовольства остекляла ее зрительные органы, некоторые даже отворачивались. Решительно ничего с этой напастью нельзя было поделать. Ну не смотрели на меня, мерзавки, и все тут!  Правда, иногда, выходя из транспорта, я успевал заметить нацеленные в спину взгляды, но и в этом нельзя было быть уверенным. Invisible Vulgaris — так на слух я воспринял поставленный врачом диагноз по-латыни. Напрасно эскулап пытался меня исцелить. Как я понял, недомогание было спровоцировано острой денежной недостаточностью, а делать финансовые инъекции лечащий врач якобы не имеет полномочий.

Так бы я и угас, растворившись без остатка в чистой аугсбургской атмосфере по имени воздух, если бы не счастливый случай. Уже пару лет я складывал медяки в двухлитровую бутыль из-под классного красного вина, купленную еще на Балатоне, куда мы как-то ездили семьей отдыхать. От того отпуска остались фотки, славные воспоминания и еще эта огромная бутыль с ручкой. Два года я никак не мог ее наполнить, а потом понял, что из нее все потихоньку подворовывают — жена на булавки, дочка на конфеты, ее подружка просто за компанию, и количество медяков в какой-то момент даже стало уменьшаться. Пришлось надеть на нее крышку  с прорезью и запечатать. После этого екость стала, как и положено копилке, уверенно наполняться.
Настал момент везти этого увесистого четырехгранного монстра в Сберкассу. Выходя в этот солнечный день из подъезда, я еще не знал, что настал миг моего исцеления от ненавистной Инвизиблости Обыкновенной, которую я, вероятно, подцепил где-то здесь по незнанию или беспечности.  Уже стоя на остановке, обратил внимание, что на меня смотрят ВСЕ! Седенькая, аккуратная местная старушка ласково на меня посматривала, явно готовясь о чем-то спросить. (А здесь уместно сказать, что я больше всего в Германии люблю честеньких <честных и чистеньких>, ухоженных и причесанных спокойных старушек). Бравый шваб в коротких кожаных штанах и с гипертрофированной кисточкой для бритья, угнездившейся на шляпе, сам уже слегка навеселе, открытым текстом намекнул, что такое не грех и пивком спрыснуть. И даже обычно неприступные, юные или молодящиеся баваренки и швабовчанки как-то особенно умильно на меня поглядывали.
Смакуя каждую секунду своего внезапного триумфа, обеими руками прижав к тугому, округлому брюшку поблескивающую на весеннем солнце золотыми монетками бутыль, экс-невидимка летел в трамвае навстречу окончательному исцелению. Он уже знал, что никакая сила не заставит его выплеснуть золотое снадобье в гулкий зев монетосортирующего агрегата.
Неееет! Вдоволь покатавшись по всем маршрутам, оттянув руки приятной тяжестью Денег, он вернется домой и сохранит копилку до следующего приступа Невидимчивости, болезни, при которой иногда хочется нащупать в себе и перекрыть некий краник, из которого проистекает истечение жизни в совершенно неожиданном направлении и с нежелательными последствиями…