. Сонный Фавн и бодрый призрак

Интерес к балетам дягилевских сезонов не ослабевает с годами, и вот уже столетие постановки БаллеРюсс будоражат воображение хореографов, танцовщиков и зрителей всего мира. Мюнхенский национальный балет — не исключение, тем более, что в стенах этого театра состоялась одна из премьер легендарного балета — Le spektre de la rose в ноябре 1912 года с Нижинским и Карсавиной.

«100 Jahre Ballets Russes» называлась выставка в мюнхенском театральном музее (закрылась 25 мая), под тем же названием состоялось представление-реконструкция балетов «Шехерезада» Фокина и «Les Biches» (Лани) Брониславы Нижинской; вечер TerpsichoreGala VIII назывался Die Welt der Ballets Russes.

Возможно ли вообще оживить спектакли, ушедшие в небытие, ставшие легендой и историей театра? «Шехерезаду» восстанавливали очень добросовестно, с декорациями и костюмами по оригинальным эскизам Льва Бакста: извилистые, танцующие контуры предметов и интерьера гарема шаха, яркие ткани (пожалуй, что слишком яркие, по-современному блестящие, их бы приглушить…), восточные краски и костюмы, которые 100 лет назад свели с ума Париж и установили моду на всё восточное. (Совпадение, или нет, но силуэты нынешнего сезона, расцветка ткани, тоже тяготеют к Востоку — шаровары, туники, платки…Возвращение к арт-деко и Баксту?) Условно-натуралистичная хореография Фокина, где декоративность в мимике, взгляде, картинность жеста и позы совмещается с откровенной эротикой, с человеческой чувственностью без фиговых листочков и бабочек в животе (равно как и последняя сцена борьбы и кровавой мести не ограничивается известным жестом рук сверху вниз «я тебя убью» — Шах убивает Раба не по-балетному), была в то время абсолютно новым веянием. И требования к танцовщикам, как к артистам, несущим эстетику того необычайно красивого времени, остаются высокой планкой. Глядя на этот балет из сегодня, когда никого уже не напугаешь со сцены голой задницей, не удивишь половым актом, понимаешь, что томная пластика арт-деко до сих пор способна завораживать и держать в напряжении. Но как обстоит дело с нижинскими? Ведь Вацлав Нижинский для нас остается эталоном, символом балета того времени, мы знаем его по портретам и фотографиям, читаем в воспоминаниях современников о его способности поводить глазами, так, что за этим виделся жест, о его знаменитом зависании в воздухе во время прыжка. Так складывается чувство понимания, «как это было» и как оно «должно быть» — страсть Золотого Раба, томление Фавна, флюиды Призрака Розы. В «Шехеразаде», реконструированной баварским балетом, Лукаш Славицкий очень выразителен и артистичен в партии Золотого Раба: неторопливость в закидывании головы, порывистость, сменяющаяся статуарностью, улыбка, стоп-кадр, почти киноприём, и иллюзия «крупного плана» на балетной сцене, очень удачный грим, и внешне приближающий его к великому Нижинскому. На фоне Славицкого остальные теряются из виду, даже Зобеида, неотрывно наблюдать хочется только за Золотым Рабом.

«Послеполуденный отдых Фавна» на музыку Дебюсси, хореография самого Нижинского. Одноименная эклога Стефана Малларме (перевод Романа Дубровкина) начинается так:

Вам вечность подарить, о нимфы!

Полдень душный

Растаял в чаще сна, но розово-воздушный

Румянец ваш парит над торжеством листвы.

Так неужели я влюбился в сон?

Увы,

Невыдуманный лес, приют сомнений темных —

Свидетель, что грехом я счел в роптаньях томных

Победу ложную над розовым кустом.

Опомнись, Фавн!..

Фавн Тиграна Микаэляна и правда влюбился в сон, был каким-то сомнамбулическим, это был не послеполуденный отдых, а дневная спячка. Лениво замирал он на скале с флейтой, сонно потягивался, перебирал маленькими шагами; подражая античным барельефам и чернофигурным рисункам на вазах, замирал в профиль с выворотными ладонями, беззвучно кричал в рупор ладони, и беззвучным эхом появлялись барельефные нимфы в синкопическом ритме. Этот балет тоже напоминал кино, точнее, имитацию первых кинофильмов, когда пластику людей изображали суетливо-мелкими движениями, не понимая, что они двигаются в кадре нормально, что это камера искажает движение. Нимфа теряет шарфик, Фавн подбирает его, расстилает на скале, и… Последняя сцена этого балета, когда-то наделавшая столько шуму — Нижинский имитировал оргазм на глазах почтенной парижской публики (!), ничего не изменила в ленивом течении мюнхенской реконструкции: Фавн Микаэляна плюхнулся на шарфик, вероятно, окончательно сморенный сном, и дали занавес.

«О нимфы! И во сне я с вами жажду встречи». (Малларме/Дубровкин)

«Призрак розы» на музыку «Приглашения к танцу» Карла Вебера (хореография Фокина, сюжет Теофиля Готье) — ещё одна из легенд таланта Нижинского. Роза — как бы не совсем роза. а вовсе даже юноша, явившийся в сон девушки, вернувшейся с бала и прикорнувшей в кресле с цветком в руках. Танец – как бы не совсем танец, а символ чувств цветка, его флюиды. Жан Кокто писал: «Нижинский исчезает в окне прыжком столь патетическим, столь отрицающим законы равновесия, столь изогнутым и высоким, что никогда теперь летучий запах розы не коснется меня без того, чтобы не вызвать с собой этот неизгладимый призрак».

На TerpsichoreGala VIII «Призраком розы» явился солист Мариинского театра Игорь Колб. Его «призрак» показался вовсе не эфемерным, а очень даже во плоти и экспрессивным. Нервно заломанные атлетичные руки существа явно не растительного происхождения, нетерпеливость и порывистоть прыжков вокруг кресла спящей Девушки наводили на мысль, что он старается её разбудить…Но это уже совсем иная сказка.

Очень порадовала реконструкция балетной труппой из Саарбрюккена «Парада» Леонида Мясина, на музыку Сати, с либретто Жана Кокто и костюмами Пикассо. Кубические зазывалы-менеджеры — Француз и Американец, парад-алле бродячего цирка: гимнасты, Китайский Фокусник, Девочка-акробатка, комическая Лошадь. Гийом Аполлинер впервые использовал в рекламной программке к балету термин «surrealisme»: простая хореография (сам Мясин танцевал Китайского Фокусника), яркие объёмные костюмы менеджеров — они же декорации, звуки современности в музыкальной партитуре — сирена, самолёты, печатная машинка, всё это складывается в трёхмерную шумную картинку действительно сверхреальную. Особенно бурно публика реагировала на танцующую Лошадь (Лошадь узнаваема: точно такая же гарцует в последнем фильме трилогии Кокто «Завещание Орфея»). Забавные па-де-шеваль с раскланиваниями, взбрыкиваниями и вскакиванием на дыбы вызвали бурю алодисментов. Точно так же радостно публика считала до 32-х на Черном па-де-де из «Лебединого» в исполнении Нью-Йоркского балета. Собственно, от этого известного фрагмента известного балета не осталось ничего, кроме 32 фуэте.

Одиллия была не просто манерной и вульгарной, она выделывала руками какие-то странные пассы в сторону Принца Зигфрида, словно перепутала балет, и танцевала Карабос в сцене заклятия. Принц почему-то тоже был облачен в черное…

Очень интересно было посмотреть балет Брониславы Нижинской «Лани» на музыку Пуленка. Мюнхенским артистам удалось передать эстетику и характер времени, на этот раз 20-х годов: эмансипированность женщин, легкую иронию и эротику.

История театра — самая неуловимая из всех историй искусств. Концерты можно представить по нотным партитурам, поломанные скульптуры можно восстановить по фрагментам, картины старинных мастеров реставрируют. Что остаётся после спектакля? В каких единицах измерять соответствие воссозданного балета его оригиналу по прошествии ста лет? Остаётся читать отзывы современников, изучать фотографии, и полагаться на интуицию, получая удовольствие от увиденного, или внутренне протестуя.

Так статья «Сонный Фавн и бодрый призрак» выглядит в бумажной версии газеты «Германия Плюс»