. Cмерть польского Сократа

Один из самых значимых людей, из тех о ком Вы, наверное, никогда не слышали, умер в прошлую пятницу. Погруженные в суматоху событий, о которых никто не вспомнит уже завтра, мы обычно мало обращаем внимания на людей, которых волнуют проблемы вечного характера — философов, моралистов, мудрецов, тех, кто пытается заставить наc подумать о высоком. Всё же, в конечно счёте, именно эти вопросы самые важные, и они останутся важными, когда все другие заботы окажутся преходящими. Такие мужчины и женщины меняют мир вокруг них, даже если другие сумеют заметить это только намного позже.

Лешек Колаковский был одним из таких людей. Он был всемирно известным философом, профессором прославленных университетов — Оксфорда, Йельского и Чикагского университетов, — и тем, кто вызывал уважение и восхищение своих коллег во всём мире. Он писал о Спинозе, голландских теологических спорах семнадцатого столетия, а также на другие философские темы.

Но Колаковский не был «техническим» философом, пишущим для академических специалистов. Он был философом в том же смысле¸ что и Сократ: мыслитель, подвергающий сомнению то, что для других является непреложной истиной, исследовал наши чувства и поступки, чтоб помочь нам понять, как мы можем сделать себя лучше, как жить более нравственной жизнью¸ более полной.

В своём авторитетном трёхтомном труде «Основные течения марксизма» Колоковский изложил, как эта политическая теория развивалась; он также выявил те политические, интеллектуальные и моральные трудности, частично обусловленные марксистскими представлениями, с которыми столкнулся европейский континент за последние два столетия. В его «Беседах с Дьяволом» он провёл удивительные параллели с традиционными христианскими притчами, а его чувство юмора разрушило филистерскую броню банальных истин как религии, так и её оппонентов, встав на защиту истинных моральных ценностей, лежащих в основе старых верований.

Это была судьба Колоковски, проклятье, если верить китайской пословице — «жить во времена перемен». В своей ранней юности он стал свидетелем ужасов Второй Мировой войны в своей родной Польше. Он вышел из войны с идеалистическим желанием сделать мир лучше через радикальную реформу «прогнившего» мира, который позволил нацистам процветать. По наивности он присоединился к Коммунистической партии, в программе которой он видел надежду на изменение.

Но во времена своего «путешествия» с коммунистами, Колаковский, который поддерживал их в течение нескольких лет, никогда не был действительно «хорошим товарищем», так как никогда не позволял себе прекращать думать самостоятельно. Он пошёл настолько далеко, насколько позволила ему его совесть, и отказался идти дальше. Действительно, он был одним из первых так называемых «ревизионистов», которые поставили под сомнение сталинистскую ортодоксальность и устремились к важным изменениям, которые встряхнули коммунистический мир в 1956, когда Польша получила в течение короткого времени маленькую, но такую важную толику независимости от кремлевского контроля.

Но как только Колаковский усомнился в марксистской догме его уже было не остановить¸ он вышел из движения¸ чтоб стать одним из самых значимых его критиков и оппонентов.
Я помню, как молодым студентом я был в Варшаве на подпольной университетской встрече по поводу десятой годовщины реформ 1956 года, на которой Колаковский окончательно порвал и без того уже тонкие на тот момент нити, связывающие его с официальным миром коммунистической партии.

«В 1956,» — я помню, как он сказал, «мы поняли, что рабство не приводило к свободе, что ложь не помогала правде, притеснение не способствовало окончательному равенству.»
То, что он сказал, было просто, но трудно переоценить важность этих простых слов, противопоставленных замысловатой лжи официальной пропаганды. C такими словами как эти, Колаковский, Солженицин, Сахаров, и другие единомышленники, сделали столько же для скорейшего краха советской империи, что и триллионы долларов, потраченных на оружие.

Колаковский заплатил сполна за свободомыслие, — меньше, чем через два года после его речи в Варшаве, он был лишен места преподавателя и отправлен в изгнание¸ которое продлилось более 20-ти лет. C высоты своего положения в Оксфорде, где он стал членом совета All Souls College, он продолжал высказывать неудобные истины, всегда оставался вместе со своей страной, морально и интеллектуально, в её борьбе против репрессивного режима, во время ряда восстаний рабочих, укрепления движения «Солидарность», и окончательного краха режима в 1989.

В последние годы он неоднократно посещал Польшу, но не оставался там. Он был иконой для своих соотечественников, в честь его 70-тилетнего юбилея, главная газета страны организовала торжества, во время которых он был коронован (лавровым венцом, разумеется)… Королём Европы. Когда он умер, Польский Парламент объявил минуту молчания. Польша погрузилась в траур.

Но этот человек не был монументом. Действительно, опыт изучения «гегелианской заразы» сделал его навсегда чувствительным к различным видам чрезмерного энтузиазма и всеобъемлющим диапазонам риторики. Он предпочёл юмор устрашению, мягко высмеивал своих противников, считая, что, даже производя самый серьёзный интеллектуальный критический анализ можно иметь ввиду, что оппоненты при этом просто люди. Отказываясь верить чему-нибудь безоговорочно, он сохранил ту самую важную особенность действительно великого человека: у него никогда не было безоговорочной веры в себя.

И это — ещё одно качество, роднящее его с Сократом.

Андржей Рапачински

Актуальная информация по телефонным тарифам, мобильной связи и интернету: