. Лариса Мондрус — голос и человек

«Синий лён», «Белый пароход», «Любовь по почте», «Снежинка», «Листопад», «Проснись и пой!», «Песня птиц», «Разноцветные кибитки», «Песенки из детства»… Как минимум дюжина хитов.

У них разные авторы, но один и тот же исполнитель, вернее — исполнительница. Звезда советской эстрады 1960-х ЛАРИСА МОНДРУС. Недавно одна из обаятельнейших певиц отметила 45-летие своего супружества с видным джазовым музыкантом Эгилом Шварцем. Так уж получилось, что буквально на следующий день мы взяли у Ларисы интервью…

Лариса Мондрус. Мюнхен. Лето 2009 года. Фото: И.Савватеева

Лариса Мондрус. Мюнхен. Лето 2009 года. Фото: И.Савватеева

— …Когда вспоминаешь это всё… уносишься мыслями на десятилетия назад… Было очень красиво. Когда люди духовно близки, когда они долго вместе, трудно представить себе жизнь друг без друга.
— На каких инструментах Эгил играет?
— Он сперва закончил консерваторию по классу контрабаса. Учился там вместе с Раймондом Паулсом. Потом получил ещё один диплом — по композиции… Несколько лет руководил Рижским эстрадным оркестром. Этот коллектив был такого западного толка, играл музыку Гленна Миллера, Диззи Гиллеспи и других. Мы слушали западные радиостанции.
— В интернете большое расхождение… Есть версия, что Вы родились в Джамбуле, есть , что в Риге…
— Я родилась в 43-м, 15-го ноября, в разгар войны, в эвакуации, в Казахстане. Мой отец — Мондрус. Но всю свою последующую жизнь я прожила с отчимом…
— Некоторые сайты подают Вас как «латвийскую певицу». Не как «русскую», не как «советскую» …
— Такая же ситуация, например, у Вайкуле. Так вот, возвращаясь к отчиму… После войны мама не вернулась к Мондрусу, а вышла замуж за моего будущего отчима, и они уже со мной вернулись в Латвию. Но у меня есть и фото моего биологического отца, говорят, что я как две капли воды на него похожа.
— Вы с ним потом когда-то встречались?
— Да. В Москве. Когда я уже стала известной певицей. Однажды он постучал в мою дверь, я открыла, и он сказал: «А знаете, ведь Вы можете быть моей дочерью…»
— Два года — между 71-м и 73-м — просто-таки покрыты мраком тайны. Ваше последнее появление для советской публики в блестящей кинокомедии «Джентльмены удачи» с суперзадорной песенкой «Проснись и пой!» — и потом как-то сразу Ваш отъезд за кордон…
— Начиналось время «замерзания оттепели». После подавления «пражской весны» снова пустили в ход всякие запреты: эти наряды — нельзя, те песни — нельзя… Давила идеология. Ансамбль песни и пляски СА — пожалуйста, Русский народный хор — пожалуйста…
— То есть, патриотика...
— Да! Но мне всегда было просто стыдно вот так открытым текстом трубить за Советскую власть, про любовь к Родине… Любишь — люби себе потихоньку, в душе… это, как верить в Бога. Мы шли по другому пути — по пути романтики. И нас постепенно всё больше стали обвинять в упадочничестве, пособничестве растленному Западу… Не публика, конечно, — народ всегда любил развлекательные жанры. Мы старались просто делать и петь красивую и содержательную музыку. Искали её. В известном смысле, в противовес Москве…
— Что стало последним «камнем преткновения»?
— Был такой председатель Гостелерадио СССР некто тов. Лапин. Он написал однажды закрытое письмо, в котором был список «неблагонадежных» деятелей советской культуры — там были и музыканты-классики, и эстрадники вроде меня и, например, Михаила Александровича и Вадима Мулермана. Я таки была как бы «прозападной» — меня любили люди, которым хотелось чувствовать себя европейцами.

— Людям просто хотелось милых, нежных, лиричных песен.
— Именно! И тут — это письмо… Это было, думаю, как раз в 71-м. Но ведь оно было тайным! Никто тогда о нём не знал. Я только почувствовала, что отношение ко мне стало меняться. Особенно на радио и ТВ. Совсем задушить меня не могли! Я приносила «Москонцерту» хорошую прибыль, да и на личном уровне всё было нормально. Но праздники-то были почти сплошь патриотические — кроме разве что Восьмого марта и Нового Года… И то: ведь «Голубой огонёк» на них всё равно начинался с порции патриотического песнопения…
Наступил день, когда мы поняли, что у нас там больше шансов нет. И в итоге мы-таки уехали. И у меня здесь состоялась моя певческая карьера на немецком языке. Ведь я же тогда была еще очень молода — мне было 30! И я хотела поскорее снова встать на ноги, начать зарабатывать. Мы приехали сюда практически с пустыми руками… Взяли карту Мюнхена, увидели на ней какой-то очень зелёный район. «Нам подходит!» Это был Богенхаузен. А подходил он прежде всего потому, что было где выгуливать нашего пёсика Диззи. Был у нас тогда такой «член семьи», чёрный пудель Диззи, конечно же, в честь одного из корифеев джаза Гиллеспи… Не было денег, но была надежда и огромное желание что-то делать, работать. И у нас получилось! Мы были молоды, бесстрашны…
— Вы полюбили Германию?
— Абсолютно!
— Таки чувствуете себя немкой? Во всяком случае, в одном из интервью на вопрос о гражданстве Вы чётко и гордо говорите: «Я — немка».
— Я не очень люблю этот вопрос… Ведь во мне столько всего намешано… Вот если спросите моего сына, Лорэна, он однозначно скажет, что немец!
— Он родился уже тут?
— Да, в 1982-м. Через 9 лет после нашего отъезда.
— Долго ждали разрешения на выезд?
— Мы — относительно недолго, повезло. Вот, к примеру, Аллу Иошпе и Стахана Рахимова мурыжили очень долго, мучили многие годы. И так и не выпустили! Запретили выступать, лишили возможности зарабатывать, буквально пустили по миру. Вот этого-то я для себя и не хотела. Не хотела оказаться на задворках.
После концертов в Кремлёвском Дворце съездов уйти в небытие — бр-р-р…
Помните Тамару Миансарову? Талантливейшая певица, тоже не без суперхитов. Её ведь просто затравили… К сожалению, СССР был страной крайностей: тебя либо возносили до небес, либо гноили…

Фото: Инна Савватеева

Другие «звездные» биографии: