. Птичий клин Килиана

«Будь мы зрители, танцовщики, интенданты — все мы племя перелётных птиц».  Килиан

Генеральная репетиция и вчерашний спектакль. Разница — полгода. По-прежнему не покидающее во время спектакля осознание судьбы и ответственности художника, мастера за всё, созданное им.

И расплата за каждый шаг в творчестве. Буквально за один единственный шаг. Фильм в спектакле (Да, Multimedia-Kunstwerks, и не просто дань моде): Девочка на морском берегу. Волны, песок, крики птиц — в небе пролетает стая, Девочка провожает её взглядом. На берегу в мелководье она находит большую шкатулку-замок. Колонны, классический портик, крыша под колоннадой — все узнали? Макет мюнхенского оперного театра. Работа архитекторов Карла фон Фишера и Лео фон Кленца, начало XIX века.

Здание театра играет большую роль в самом спектакле — в этом тоже уникальность постановки, её не вывезешь на гастроли за пределы стен Nationaltheater Munchen. С прогулки по «катакомбам» подвалов, «кишкам» этого фантастического произведения — театра»(с) — Килиан) начинается для зрителей этот вечер. Перформанс всевозможных птичьих существ: пернатых, икароподобных; свободных и замкнутых в пространстве клетки или стен; смешных, трагических — вживленных на два часа в сложный лабиринт сценической машинерии, выводит, в конце концов, зрителей в зал через люк на сцене, и к своим креслам в партере они проходят через оркестровую яму. Килиан и правда уравнивает всех в этот вечер — и танцовщиков, и зрителей, и работников театра.  Видео из репетиционного зала на экране вырывается на сцену, распахнув сквозные полосы занавеса, зеркало сцены вновь перекрывается фильмом, птицы из перформанса оживают в персонажах балета — полёты, падения, сломанные крылья, взорвавшийся на сцене театра его макет, развеянные ветром птичьи перья, силуэты гигантских белых ангелов…

За  спиной Девочки чьи-то ладони расправляются в крылья. Оглядывается — никого. Девочка смотрит на свои руки и не узнает их. Это узловатые, с артритом, сморщенные руки пожилой Женщины. Девочка в ужасе закрывает лицо этими руками… На пляже в песке спит Женщина. Девочка окликает, зовет её за собой и ведет к ожившей «мечте» — ставшему настоящим замку-театру. Женщина поднимается по занесенным песком ступеням. Знакомое фойе. Зеркала на втором этаже — Женщина с ужасом вглядывается в свое отражение — совсем, как Девочка, не узнавшая свои руки. Интимнейший момент отчаяния, неузнавания себя в зеркале, и лицо под пальцами шуршит смятым пергаментом…

Килиан в одном из интервью баварской прессе: «Танцор находится постоянно в поле напряжения между стыдом и эксгибиционизмом. С одной стороны, он объявляет своё тело художественным произведением, с другой — он стоит весь день перед собственным несовершенством в зеркале. Последнее вызывает в нем стыд и чувство неполноценности. Это всегда ходит рядом: стыд, отсутствие превосходного «инструмента» и, несмотря ни на что, выход на публику. Я вижу мое предназначение как хореографа в том, чтобы открывать танцору доступ к его собственному телу, помогать ему, обнимать несовершенное». Как это разнит и одновременно роднит Килиана с Форсайтом: Форсайт раскрывает нам танец, как нечто интимное, движимое подсознанием, а Килиан рассказывает, что именно даёт импульс этому интимному. (Взгляд абсолютно субъективный, и речь идет о впечатлении и восприятии, а не об эстетических программах самих хореографов!)

Его хореография для не молодых танцовщиков, для которых их инструмент — тело, не со всеми движениями способное справиться технически, всё так же стремится к взлёту — вот и бесконечная «птичья» тема! Килианова нарративность того же заряда, что и нарочитая бессюжетность Форсайта. Череда ассоциаций, узнаваний, символов, образов увязываются в птичий клин. Фигура Петера Йолеша в катакомбном перформансе медленно идёт «по лучу». «Прокуратор Иудеи!» — выдохнули мы шепотом в один голос. Игры в прятки с зеркалами, веселая возня с переодеваниями в костюмерной театра, носатые маски, подмена Большой героини — Маленькой… Конечно, тут без Кэррола не обошлось. Простая народная песенка, которую знают все поколения детей:

Kommt ein Vogerl geflogen,

Setzt sich nieder auf mein’ Fuß,

Hat ein’ Zetterl im Schnabel,

Von der Mutter einen Gruß

спета со сцены Девочкой, удивленно и робко вслушивающейся в свой голос, проверяющей его «полет», Женщина зрителем из ложи  следит за своим «льтер-эго» со слезами на глазах. Потом они снова меняются местами.

Lieber Vogel, fliege weiter!

Nimm ein’ Gruß mit und ein’ Kuss.

Denn ich kann dich nicht begleiten,

Weil ich hier bleiben muss.

Да, девочка остаётся в замке-театре, в детстве, она — воспоминание Женщины, или Женщина — будущее этой Девочки. Детство, мечта, молодость и увядание, полёт и смерть, отчаяние и желание жить, цинизм и любовь, взрыв и бесконечность, движение и стоп-кадр: как много всего случилось за один вечер.

3.1415926 — голос Сабины Купферберг, жены Килиана, задаёт ритм движения в самой первой сцене. Бесконечность числа «пи».

Бездна, в которую ты вглядываешься, начинает вглядываться в тебя. Именно это произошло с Сабиной Купферберг. На одной из последних репетиций в зале внезапно погас свет, и она сорвалась с нескольких метров поднятого планшета сцены вниз. В её 60 с лишним лет перелом бедра — это не просто травма. Мы видим, как она двигается в репетиционном зале на видео, проецируемом на занавесе перед началом спектакля, в фильме, где именно она в роли Женщины. В спектакле в дуэте с Петером Йолешом, поставленном Килианом, её заменила Каролина Гайгер. В интервью для радио «Bayern 2» Килиан говорил о том, что трагичность истории этой постановки логична… А ещё, что это последний его большой балет. Кто знает? Птицы имеют обыкновение возвращаться.

Другие материалы из рубрики «Puzzle»: