. Сергей Голлербах. Художник в городе Мюнхене и в Нью-Йорке

Это перелетный город. Родился он Вавилоном, был Александрией, Римом, Багдадом, Парижем.

Лет пятьдесят назад осел за океаном, между Гудзоном и Восточной рекой. Конечно, Нью-Йорк это не только Манхеттен, но сейчас город, меняющий места и имена, именно здесь. С северо-запада на юго-восток остров пересекает Бродвей. Это не улица — река, с разнообразной флорой и фауной берегов. Клерки, студенты, китайцы, пуэрториканцы, невозмутимые ортодоксальные евреи «бриллиантового квартала» и ошалевшие среди реклам Таймс-сквер приезжие со Среднего Запада.

На Бродвей нанизаны достопримечательности: Метрополитен-опера, местный «Елисеевский» Зейбарз, универмаг Мейсиз, где служили еще барышни О’Генри, великий и ужасный «Стрэнд» — букинист, уходящий в землю под тяжестью своих стеллажей. И множество лавок, забегаловок, мастерских, которые известны только жителям окрестных кварталов. Нет более живой улицы, постоянной и изменчивой одновременно. В греческом цветочном магазине, как и десять лет назад, живет все-тот же черно-белый кот. А домик, где стригли эмигранты из Ташкента, недавно снесен, и на его месте буквально на глазах прет вверх двадцатиэтажный куб, всем своим видом пытаясь уверить, что стоял тут еще до первой мировой войны.

Александр Голлербах. Ленинград-Мюнхен-Нью-Йорк

Александр Голлербах. Ленинград-Мюнхен-Нью-Йорк

Идти по Бродвею — утомительное, ни с чем не сравнимое удовольствие: переплывая из запаха в запах, спускаешься с университетских высот к оврагу Девяносто шестой улицы, где на углу вечная распродажа мануфактуры, затем — вверх к более респектабельным, но все еще демократичным восьмидесятым, и вскоре в просвете домов открывается шпиль знаменитого небоскреба. Ноги начинают отваливаться неожиданно, пора приземлиться в каком-нибудь заведении, например, у «Нико». За углом, в шаге от магистрали — народ растворяется, пустовато на улицах, здесь другой темп жизни, пахнет рекой. Тут, на Семьдесят пятой улице, между парком вдоль Гудзона и Бродвеем — дом Сергея Львовича Голлербаха. В маленькой студии, из которой далеко видны плоские крыши с коническими водонапорными баками, обретают форму его рисунки и картины. Рождаются же они на улицах, в кафе, в метро — везде, где на секунду замрет не подозревающий внимания художника горожанин.

Сергей Голлербах приехал в Америку больше пятидесяти лет назад. Война помешала ему учиться в школе при Академии художеств, увела из оккупированного Царского Села в Германию. В Мюнхене он осваивал ремесло художника, но собой стал именно в Нью-Йорке. Голлербах — от природы острый наблюдатель, мог бы встретить своих персонажей в любом большом городе. Но только Нью-Йорк — перенасыщенный разноликим и разноцветным людом, знойный, пряный и трудный — превратил его в того художника, которого мы теперь знаем. Этот город сам собой порождает контрасты характеров, обстоятельств, одеяний, которые непредставимы ни в Старом Свете, ни в большей части остальной Америки. Тут учишься понимать своеобразие как человеческую норму. Об этом, в конечном счете, и говорит своим творчеством Голлербах.

[slideshow id=101]

За годы, что художник жил в Нью-Йорке, менялись моды и вожаки. Было, чем искуситься и пойти в кильватере: Поллок поливал холст краской из дырявой банки, Уорхол поставил на поток свои переводные картинки, минималисты раскладывали пасьянс из стальных квадратов, Чак Клоуз выращивал паспортные фотографии до размера «Последнего дня Помпеи». Нет нужды унижать классиков современности, чтобы похвалить Голлербаха. Я хочу лишь подчеркнуть, что среди мощных и притягательных потоков нового искусства он сумел выйти на собственный путь. Творчество Голлербаха традиционно, поскольку растет из наблюдения жизни, но по интонации и языку оно современно, как жизнь большого города. За канонизированным, музейным искусством своего столетия художник наблюдает с пониманием и иронией: круглолицая тетка на ступенях подземки Лексингтон-авеню — насмешливый привет Пикассо, совмещавшему профиль и фас в одной физиономии.

Мы сейчас избегаем слова «реализм», однако Голлербах — именно реалист. Тут велико искушение сказать, что это — его «русский багаж». Но внимательные наблюдатели города, начиная с Лотрека и Стейнлена, всё больше были европейцы. Из русских в этом ряду стоит, пожалуй, только Борис Григорьев — мастер недобрый и желчный. Много значил для Голлербаха, наверное, Георг Грос — не только отчаявшийся и несчастный нью-йоркский беженец тридцатых-сороковых годов, но и цепкий, злой карикатурист Веймарской Германии. Он показал, как линия арканит пробежавшего и исчезнувшего человека, сохраняя на бумаге именно те черты, который тот хотел бы утаить. Когда-то Иван Елагин сочинил эпиграмму про «угловатых уродов голлербаховской породы», и теперь ее обречен цитировать каждый, кто пишет о художнике. Но эти строки слишком складны сами по себе, чтобы передавать многомерность искусства Голлербаха. На первый взгляд, его персонажи действительно — страшилы. Современный горожанин некрасив. Нью-йоркскому жителю часто плевать на свое благообразие и благопристойность, но зато он и снисходителен к другим. Голлербах рисует будни именно такого города — тротуары и пляжи, зависших в разговоре женщин с барочными фигурами (нигде в мире, кажется, нет таких толстух, как в Америке), собачников на прогулке, интерьеры столовок-дайнеров. Нет ничего выдающегося, исключительного или условно красивого. Он понимает и любит красоту — в человеке и в искусстве. Просто не очень пускает ее в свое художество.

Принято считать, что реалисты — психологи. Но Голлербах рисует «маленького человека», манхэттенского Акакия Акакиевича, не погружаясь в его «внутренний мир». Мегаполис не располагает к психологизму. Ни установленная обществом дистанция общения, privacy, ни структура города этому не способствуют. Нью-Йорк может сильно раздражать европейца, петербуржца, даже москвича. Там нет улиц, есть направления — авеню никуда не ведут и заканчиваются нигде; нет мест, куда стремится гуляющий горожанин — набережных, площадей, где стоят по-европейски красивые дома и успокаивается людской поток. В этом городе не может быть фланеров, которых придумал для Парижа Вальтер Беньямин. Художник тут тоже не гуляет. Он, скорее, охотник, сидящий в засаде — и никогда не уходящий без добычи. Герой рисунка сворачивает за угол и пропадает навсегда. Или наоборот, — он появляется на этом углу каждое утро год за годом. Но ты все равно не знаешь его имени, племени, адреса. Это «тот дядька с родинкой» или «та дама с пуделем», или «длинный негр с красным шарфом».

Реализм Голлербаха основан не на последовательном и обстоятельном изучении предмета (непозволительная роскошь для современного художника), а на отсекающем наблюдении. Он фиксирует и отбирает. Персонажи рисунков с их форсированной характерностью комичны или трогательны, но не отвратительны. Знаменитый творец парадоксов говорил: «Ни один человек не достоин любви, каждый человек достоин жалости». Но Голлербах и не жалеет своих персонажей. Суть его отношений с ними другая: «…каждый человек достоин внимания» — хотя бы на минуту. Вот здесь, мне кажется, один из ключей к искусству художника. Внимание, выделяющее случайного прохожего из толпы и улавливающее в нем характерное, по сути своей человечно.

Одинокий человек — девушка за столиком, бродяга на солнышке. Безучастные друг к другу пассажиры метро или посетители ресторана. Соседи по скамейке в Центральном парке. Загорающие на пляже. Болтающие кумушки. Отношения большинства персонажей, даже объединенных разговором, необязательны. Персонажей Голлербаха не связывает сюжет — в смысле «казуса», «случая», «истории». Бегущие за угол, прыгающие персонажи нескольких рисунков, по сравнению с остальными, выглядят странно. За них даже испытываешь чувство неловкости — зачем суетятся? Быстрое действие предполагает какой-то смысл — не только «физический», но и сюжетный. Не так много сцен, где герои привязаны друг к другу психологически. Как правило, их объединяет не столько действие или слово, сколько просто отстраненное нахождение рядом. Но готовое сорваться с языка слово «отчуждение» вряд ли тут уместно. Не о нем, мне кажется, рисунки Голлербаха. Чем более внешним, необязательным кажется соседство персонажей, тем важнее обратить внимание на пластический смысл их соседства. Пусть не покажется неуместным это сравнение, но люди Голлербаха иногда стоят рядом как предметы у Моранди, — их сопоставление, произвольное сюжетно, раскрывается в пластическом диалоге объемов, плоскостей, линий. Художник заставляет их беседовать — несостоявшийся в реальности разговор возникает на листе: переговариваются не персонажи, а их туши и кости, объемы и линии.

Его рисунки лишь прикидываются набросками. Они выверены и организованы — как организовано стихотворение, сюжет которого не в рассказе, а в музыке звука и ритма. Характерные, гротескные, иронично подмеченные и предъявленные зрителю черты персонажей — ловушка для глаза. Отрешенность и усталость героев компенсированы волей и выбором наблюдателя. Карандаш не следует за персонажами, напротив, он их упорядочивает, он создает приключения контура и объема — внутреннюю интригу рисунков. Тщательно организованная, сгущающаяся до черноты сумятица линий в группе судачащих женщин (разговор как «поток сознания») искупается точно «вырезанным» кривыми упругими контурами белым полем за их спинами. Девушка в причудливой шапке за столиком кафе: голова и туловище срифмованы из свободных белых пространств и детализированных, насыщенных черными штрихами объемов. Упругие линии колпака, спины, стола противостоят сложному силуэту руки с чашкой и мило-комичному профилю (такой визуальный контрапункт любили мастера восемнадцатого века). Это насыщение остановленных моментов пластическим смыслом, придание городской прозе графического изящества очень существенно. Поясню примером: у Гойи в «Капричос» нет персонажей, олицетворяющих светлое начало. При этом серия, переполненная монстрами, не производит впечатления окончательной безнадежности. Возможно, причина в красоте исполнения, серебристом свете, бархатной фактуре черного, выразительности движения. Красота художества — последнее, что остается залогом изначальной гармонии, уже почти не ощутимой в формах человеческого мира. Она не найдена в персонажах и обстоятельствах. Это результат видения художника. Поэтому, чему бы ни учился Голлербах у Гроса, сердцевина их искусства останется различной. Голлербах никогда не примет девиз немецкого художника: «Маленькое да и большое нет».

Глядя на Сергея Львовича, любуешься тем, как человек сумел не растратить себя, напротив, воплотить свой дар, соединить сердечность с организованностью. Соблазнительно объяснить это немецким происхождением. Но не случайно сам художник любит рассказывать, как Алексей фон Шлиппе сказал ему в сердцах: «Да что мы, Сережа, немцы какие-нибудь?» Иногда невольно приходит на ум вопрос: что было бы, останься Голлербах в России? Художником он, скорее всего, стал бы (если бы уцелел). Но не случайно когда-то Петров-Водкин говорил о «собачьей старости», которой родина награждает своих сыновей уже в сорок лет. Сопротивление среды нужно преодолевать и в России, и в Америке. Жесткая среда Нью-Йорка, труд промышленного графика, многолетнее преподавание отточили дар и мастерство. Но такое сопротивление дрессировало, а не губило, сильный человек закалялся, а не плавился. В сущности, Голлербах движется в своем творчестве до сих пор: недавно он вернулся к живописи пятнами и силуэтами — очень интересной и необычной.

За рубежом перед нашими соотечественниками всегда открывались два проторенных пути: слиться с мощным потоком иной культуры или построить себе уездную жизнь на ее обочине. Есть и третий, более трудный путь — оставаясь собой, на равных войти в новую жизнь, как это сделал Сергей Голлербах — русский человек немецкого рода, художник Нью-Йорка.

Другие материалы из рубрики «Багет» в газете «Германия Плюс»

До Бродвея не близко, но если в соберётесь на экскурсию в Мюнхен, то вы сможете познакомиться с достопримечательностями Мюнхена во время обзорной экскурсии по городу. Мюнхен уже не тот, в котором провёл молодость Голлербах, но не менне интересны мюнхенские дворцы парки и музеи. Старая пинакотека, Немецкий музей, Придворный сад…