. Людвиг Второй II — король-шизофреник!

Документы о  неблагополучном психическом состоянии  Людвига собирались довольно долго, и перерабатывать их доктору Гуддену пришлось за один день и одну ночь. В окончательном варианте они  недвусмысленно свидетельствовали о том, что король не может больше находиться на троне.

В медицинском вердикте на 19 страницах подробно описываются черты все возраставшей замкнутости и одиночества короля,  его импульсивный нрав с немотивированными вспышками приязни и ненависти,  приводятся примеры оторванной от жизни мечтательности,  невероятно взвинченного королевского самомнения и презрения ко всем подданным. «Вероятно, полетом фантазии, однако же в высшей степени необычной,  переходящей всяческие границы нормы», можно назвать то, что отмечает в своем отчете шталмейстер Хорниг: Его Величество при нескольких градусах мороза и снеге обедали на открытом воздухе, представляя себя перенесенным на морскую набережную под лучами жаркого солнца. К области бурной,  презирающей действительность и реальные возможности фантазии относится, наряду со многим другим, энергично высказывавшееся Его Величеством желание быть изгнанным, пролететь по воздуху в колеснице, запряженной павлинами, данное машинисту Брандту высочайшее распоряжение построить летательную машину для полетов над Альпзее у замка Хоеншвангау, имитация голубого грота на Капри, ради изучения голубого сияния которого шталмейстер Хорниг два раза был послан  в Италию. Безбрежная фантазия сопровождалась, как отмечали психиатры, причудливой моторикой и замысловатыми жестами: «Его Величество нередко бывал взволнован, делал странные танцующие и прыгающие движения, дергал и рвал себя за волосы, становился перед зеркалом со скрещенными руками и искаженным лицом, сидел, уставившись в одну точку, мог часами играться с локоном своих волос или приводить в беспорядок свои волосы гребнем. Совершенно не передаваемы словами имитации тех в высшей степени необычных движений Его Величества, которые показывали при объяснении маршталфурьер Хессельшвердт и камердинер Вель­кер».
Более убедительными становятся  доводы Гуддена, когда он отмечает вспышки «неадекватного поведения» короля, опасные для окружающих —  случаи побоев им слуг и лакеев.
Однако так ли уж неоспорим вывод о сумасшествии?  Наверное, если мы составим из этих черт полный портрет короля. Складывается он следующим образом: болезненный, туповатый и одинокий человек, забросивший в сторону свою королевскую «государственную должность», только и делающий, что часами играющий своими локонами, гримасничающий перед зеркалом, предаваясь буйным мечтаниям и устраивая разносы с зуботычинами своим приближенным.
Но ведь портрет этот относится только к одной стороне жизни Людвига. Для комиссии были выбраны те свидетельства, которые укладывались в уже намеченное русло диагноза. Секретарь короля Шнайдер стучался в двери комиссии и не был принят. У него на руках было около трехсот приказов короля, которые свидетельствовали о вполне сознательном, обдуманном и рациональном следовании своим целям, какими бы необычными цели эти не казались д-ру Гуддену. «Ни один из них (этих приказов), —  констатировал впоследствии биограф короля Бем, —  не носит следы душевной болезни». Шнайдер полагал, «что из того обстоятельства, что в компетентные места никогда не направлялись распоряжения, вроде тех, что смутили комиссию, можно сделать вывод, что то, что в жару возбуждения было выплеснуто на прислугу, никогда не мыслилось вполне серьезно». Ведь за тем Людвигом, который был подвержен причудливым срывам, был и другой человек: часами сидевший над книгами, вникавший во все детали средневековых сказаний, французской истории золотого века и особенности стиля рококо; Людвиг, отслеживавший каждую деталь своих замков, темпераментно и яростно продвигавший вперед свои проекты.

А если несколько изменить соотношение двух сторон личности Людвига? И получится тогда совсем иное: человек, ушедший с головой в свои своеобразные проекты, вкладывавший в них восемьдесят процентов своей энергии и времени, вполне осмысленно их осуществлявший, но в остальное время бывший не в ладах с жизненными нормами, мечтательным и несколько странным (а не странен кто ж?»). Ведь на 19 страницах врачебного заключения нет ни слова об этих «восьмидесяти процентах» жизни и времени короля!
Был ли Людвиг сумасшедшим —  решать специалистам. Мы можем еще раз перебрать собранные для Гуддена свидетельства приближенных, сделать поправку на не беспристрастность и прямую корысть этих приближенных, учесть  тенденциозную подборку этих свидетельств, сознательно избегавших освещения рациональной и деловой стороны людвиговских занятий, — и у нас останется, наверное, все же ощущение болезненных странностей, сопровождавших все шаги этого человека. Надо помнить только, что главное существо этих странностей составлял, как выразился доктор Гудден, «полет фантазии, однако же в высшей степени необычной,  переходящей всяческие границы нормы». За этот «полет» Людвиг был приговорен, этот же «полет фантазии» вызвал к жизни его замки, которыми будут восхищаться миллионы их будущих посетителей. Границы нормы и безумия – вещь странная и подвижная.

Другие материалы из рубрики «Мир Людвига II»: