. Роман Всеволодов. Дон Кихот, покончивший с собой. Александр Морев (03.01.1934-08.07.1979)

Недавно в Санкт-Петербурге, в библиотеке им. В.Маяковского состоялся вечер памяти поэта и художника Александра Морева. Этот человек, никогда не числившийся официальным поэтом или официальным художником, практически не печатавшийся при жизни и мало выставлявшийся, тем не менее, остался в памяти многих как одаренный художник — в среде поэтов, и гениальный поэт — в среде художников. Бывало и наоборот — и это характеристика высокого дилетантизма, которому подвластно все…

Но нереализованность таланта, не состоявшийся путь и многие другие причины, которые никогда не станут нам известны, привели к тому, что Александр Морев покончил с собой, бросившись в штольню на Васильевском острове…

Впоследствии кто-то назовет его Гамлетом русской поэзии (впрочем, кому только не примеряли гамлетовский камзол), кто-то (как автор приведенного ниже эссе) — Дон-Кихотом, сражавшимся с непониманием и одиночеством, но большинство — неудачником… Хотя разве можно считать неудачником человека, стихи которого читают через 30 лет после смерти… Сегодня, в день рождения Александра Морева мы хотим вспомнить этого странного человека, несомненно сказавшего свое — свое! — слово в русской литературе.

Русский поэт, как некогда испанский дворянин, собрался в далекий путь, чтобы точно также: «отправиться по свету искать приключений, защищать обиженных, наказывать злых, восстанавливать попранную справедливость».

Дон Кехана, вдохновленный своими будущими подвигами «переделал свое скромное имя Кехана в более звучное — Дон Кихот». Александр Пономарев сделал тоже самое, — простая фамилия Пономарев превратилась в более звучную и романтическую: «Морев». «Завтра утром я лезу за доспехами на чердак!», — заканчивается восторженными словами стихотворение «Поиски».

Те, кто читал «Дон Кихота» не так давно, помнят, что идальго, который залез за доспехами, принадлежавшими его предкам, на чердак, «к своему огорчению, увидел, что от шлема сохранился только один шишак». Но если Дон Кехана стал терпеливо чинить шлем, то Пономарев (теперь уже Морев) слишком рвался в бой. Да что шлем?! Настоящий рыцарь примет бой и без всякого шлема.

Хуже было с верным другом. «Где ты, верный Санчо-простак?».

Россинанта тоже не нашлось, если, конечно, не считать им саму поэзию, а стихотворные размеры — конской поступью.

Стихи оставались позади как следы Россинанта. Но Морева ждали другие приключения, другие «великаны и драконы».

Обыкновенные серые, будничные дни простой обывательской жизни становились для него жерновами той мельницы, которую Дон-Кихот принял за великана. О, Морев-то знал, что эта мельница, перемалывающая дни человеческой жизни не в муку, а пыль, страшнее любого великана:

И жизнь для вас —

за стеной играющий сосед-скрипач,

квартирный коридор,

где слышно, как воду спускает жена скрипача.

Обыкновенная жизнь, где даже распятие Христа воспринимается как простая обыденность: «там голуби тихо распяли Христа».

Если живший в скромной деревушке Ламанчи пятидесятилетний дворянин Дон Кехана на протяжении всех своих двухтомных странствий ни разу не воевал ни с кем с подлинной злостью и остервенением, то Морев порой, отчаявшись, действительно, был похож на разъяренного быка, для которого весь мир — красная тряпка.

В 1967 году Морев сжег практически все свои стихи. Ему самому было тогда тридцать три года. Возраст распятого Христа, наверное, не случаен. Каждая спичка, поднесенная к рукописи, — словно гвоздь на кресте. Очень трудно жить и писать что-то после того, как сжег все самые сокровенные свои слова. Самое важное для поэта — как отзовутся его стихи. А они уже не здесь, они — по другую сторону бытия. Значит, и сам ты стремишься туда, где может быть, действительно, удостоверишься, что «рукописи не горят».

После той роковой ночи, когда жглось все, что было когда-либо написано, Морев прожил еще двенадцать лет. Жалел ли он о том, что сделал?

Плевать на разорванные черновики,

и на оторванную пуговицу от ширинки,

плевать на цветы в руках продавщиц,

плевать на гениальных людей,

закрывающихся с женщинами в спальнях,

плевать на женские ноги,

раздвигающиеся на льду и в постели,

плевать на подонков,

хотя они тоже люди.

Конечно, тот Дон-Кихот, который всем нам хорошо знаком с детства, никогда бы не произнес подобных слов. Но у испанского дворянина, живущего в сельской тиши, было совершенно другое детство, чем у блокадного мальчика, — в дни блокады Саше было десять лет: «меня как волка воспитывал голод». И, действительно, в некоторых стихах Морева чувствуешь волчьи клыки:

Наши Офелии не сплетали венков!

И не прятали плеч в горностай королевских мехов,

на них были ватники, блокадным подбитые холодом.

…Вообще, Морев много писал о блокадных и военных днях, зачастую говоря в своих стихах от лица воюющего солдата.

То же самое делал и Высоцкий, также сам не воевавший. Но если стихи великого барда были проникнуты духом героизма, то у Морева все сводилось к отчаянию. К ощущению того, что война продолжается и после победы. А поэт, как мальчик в сказке Андерсена говорит: «а король-то голый», произносит то, что и так понимают все: «война-то продолжается!». Да, утихли разрывы снарядов, не рисуют больше в журналах карикатуры на Гитлера и все реже услышишь голос Левитана по радио… Но ведь никто еще не вернулся с войны. Она продолжается, — и теперь уже между самыми близкими людьми, которые говорят на одном (русском) языке. В стихотворении «Возвращение» Морев пишет о возвращении солдата домой, к давно оставленной из-за войны жене:

Надо было, наверно, смертельно устать,

чтоб с женою молчать, чтоб жену не ласкать.

Проснувшись ночью, женщина, так долго ждавшая возвращения мужа, вдруг видит, что ее мужа опять нет рядом. Где он? Что случилось? Опять началась война? Но ведь говорили о победе… Хотя, конечно, разве можно хоть кому-то верить в этом мире?! Нет, Гитлер, действительно, застрелился, и никто уже не ходит в форме «СС». А мужа нет рядом потому что он

…бежал от жены,

как из плена бежал!

Его дом, как блиндаж, как вокзал…

…Мучительным осознанием несоответствия между (даже самой скромной) мечтой и действительностью проникнуто все творчество Александра Морева.

Дон Кихот тоже жил мечтой, в своем воображении преображая мир. Не только мельницы превращались для него в великанов, но и простая крестьянка становилась принцессой. «Я люблю из горничных делать королев», — пел Вертинский. Но для Дон Кихота это была не забава, а подлинная жизнь. Он верил в то, что Дульсинея Тобосская, действительно, самая прекрасная женщина на свете, и мельницы — это грозные великаны. Просто все другие видят мир так, словно им, как Каю из «Снежной королевы», в глаз попал осколок дьявольского зеркала.

Морев тоже верил в свою Дульсинею. Ее любовь хранила его душу и не дала, озлобленному, возненавидеть весь этот мир. И, получая в сражениях с обыденностью сильные раны, он писал:

Истекаю как кровью, нежностью,

вся душа цветет поцелуями.

…Воспоминание о сильной любви хранило как крест, как талисман. Ночь, когда стал одним целым с любимой женщиной… Когда твое сознание опрокинулось в ее глаза…так стоящий на краю крыши человек делает роковой шаг, срывается вниз, и вдруг небо подхватывает его, и он не падает на землю, а плывет, движениями рук своих касаясь звезд, словно волшебных рыб…

Морев пишет, что Христос с иконы, смотря на Нее и на Него, видел двух счастливых человек и —

…слышал шепот, где слово каждое

было грехом и за грех прощеньем,

и знаю, он там захотел вот также

нести этот крест — губ и рук скрещенье.

Взять в губы глаза ее, мочку уха,

и сердце с сердцем спаять до рассвета.

Рай находится не на седьмом небе, а в счастливых мгновениях, в которых наша душа живет, словно в райских кущах. И Христос, понявший, что жизнь только здесь, на земле, измученный от одиночества, тоже в ту ночь хотел также «небритой щекой, как рогожей, тереть ее щеки, тереть ее груди»…

Главная трагедия Христа для Морева — это одиночество, когда нет друга, который тебя поймет, когда нет любимой, которую можно сжать в своих объятьях.

И однажды сам Александр Морев вдруг со всей отчетливостью этой мысли вдруг понимает, что у него тоже нет ни друзей, ни любимой.

Страшно вдруг после веселого праздника проснуться одному в пустой квартире и увидеть на столе, еще недавно уставленным яствами, лишь заполненную окурками пепельницу. Расставание с детством похоже на тяжелое похмелье. И не возрастом, разумеется, определяется то, когда человек становится взрослым. В одной восточной притче мудрец говорит, что «детство человека продолжается пока он знает, что впереди счастье».

Страшно стать взрослым и совершенно точно уже знать, что не существует никакого Деда Мороза, что губы твоей любимой целует другой.

Страшно

забыть ее голос,

и вдруг снова услышать его в трамвае,

и, качаясь, закрыть глаза.

Страшно

привыкнуть к мысли,

что она далеко и не оставила адреса,

и все равно писать ей письма.

…Заболевший лихорадкой идальго, лежа уже на смертном одре, говорит: «сейчас я сужу обо всем трезво и ясно, потому что разум мой освободился от густого мрака неведения, которым его окутало злополучное и постоянное чтение презренных рыцарских романов. Теперь я признаю их нелепыми и лукавыми и горюю только о том, что просветление пришло ко мне слишком поздно». Дон Кехано даже отрекается от имени Дон Кихота и пишет завещание, в котором, среди прочего, говорит, чтобы его племянница выходила замуж только за человека, не читавшего рыцарских романов, иначе он лишит ее наследства.

Вместо завещания Морев написал пронзительное (наверное, самое длинное свое) стихотворение, в котором, обращаясь ко всем людям, просил их найти в себе силы жить дальше.

Измученный лихорадкой, вдоволь настранствовавшийся по свету испанский идальго, умирал в своей постели, в окружении любящих его людей.

Измученный одиночеством и тягостными думами («от тяжелых мыслей устаешь больше, чем от труда в каменоломнях», — говорил Сократ) Александр Морев встретил свою смерть один. И не дома, где можно было перерезать себе вены в ванной или просто лечь спать, приняв смертельную дозу снотворного.

Он словно в ад, бросился в двадцатичетырехметровую штольню на Васильевском острове. Это не был случайный порыв, — Морев подходил к этой штольне задолго до рокового дня 1979 года, — присматривался, уже думая, очевидно, о том, что сделает когда-нибудь, если станет совсем плохо.

Он и сделал это, когда понял, «что я давно устал любить, как год назад устал и ненавидеть». Морев понимал, что поэтом перестаешь быть не тогда, когда часами ищешь рифму и строчки не ложатся в стихотворный размер, а когда устаешь любить, когда ни чужая боль, ни радость не отзывается эхом в твоем сердце:

И никого не хочется мне видеть,

ни с кем нет сил встречаться говорить.

И думаешь: кому, о чем, зачем писать?

И так молчишь, не зажигая света.

…А ему так хотелось не быть одиноким!

Одно из его стихотворений носит название «Так хочется к кому-нибудь зайти»:

Когда бывает тяжело невыносимо,

так хочется придти к кому-нибудь!

К тому, кто б душу мою тихо-тихо вынул,

Как часовщик, все рассмотрел — ну каждый винтик!

Поправил, что там в ней не так, не то.

При этих строчках сразу же вспоминается старинная притча про рыцаря и часовщика: «Был рыцарь с пружиною вместо сердца, совершал подвиги, спас короля, убил дракона, освободил красавицу, обвенчался… Прекрасная была пружина! А потом в ранах и лаврах, приходит к тому часовщику: да не люблю я ни вдов, ни сирот, ни гроба Господня, ни прекрасной Вероники, это все твоя пружина, осточертело. Вынь!»

Морев боялся того, что с ним произойдет то же самое. Что когда он убьет дракона и обвенчается с принцессой, окажется, что в его душе никогда и не было любви. И что нежность его стихов была не искренним порывом, а литературным приемом…

И все-таки он шел к той штольне, веря в то, что все лучшее, что с ним случилось, не исчезло бесследно, а все еще происходит.

Я иду, я курю, ну а там, —

где-то там, за домами, в комнате,

я еще обнимаю тебя,

прижимаю к щеке твои волосы.

Он хотел вернуться в свои счастливые мгновения как в оставленный дом, за окнами которого даже ночью не гасят свет, — потому что ждут его, — любимого, самого-самого любимого, дорогого Сашеньку.

Санкт-Петербург

Полностью эссе опубликовано

в альманахе «Илья», вып. 6 — 2007 год, стр. 124-130:

http://ilyadom.russ.ru/dit1enter/dit1almanah/20100103-alm6.rv.html

Фото — Николай Симоновский

http://obtaz.narod.ru/alexander_morev-75.htm

Другие публикации в рубрике «Литература»: