. Главный скульптор романтической дороги

Почти на всем потяжении романтической дороги путешественнику встречаются гениальные творения мастера поздней готики Тильмана Рименшнайдера.

Сегодня был плохой день. Небо покрылось серыми тучами, из них на землю иногда падали белые песчинки. Солнце забыло  дорогу в темную мастерскую мастера. И на душе было тревожно и неспокойно. Был его день рождения. Он отмечал его с последней женой. Четвертой по счету. Хроника памяти крутилась…

Тильман Рименшнайдер. Автопортрет.

Тильман Рименшнайдер.  Автопортрет.

Ему вспоминались картинки детства: пряничный город с высокими шпилями церквей под названием Хайлигенштадт (город святых). Из рассказов матери помнил он о нем. Тильман был еще ребенком, когда родителям пришлось бросить все нажитое и куда-то бежать. Бежать не очень далеко, но стены не погрузить на телеги, как и кусок земли, на котором стоял отчий дом. В Остероде родители начинали с нуля. С начала. Но, успев один раз создать, во второй раз проходить путь, наверно, легче. Отец устроился на службу в Монетный двор. Туда же пришел как-то подмастерьем и маленький Тильман. Он часто бывал в мастерской, где чеканили монеты, завороженно глядя на огонь, из чрева которого выплывал расплавленный металл, а потом на серебряных кружках появлялись лица. Портреты. Однажды ему захотелось сделать что-то похожее. Он слепил из глины форму. И та понравилась мастеру. Тот, помнится, сказал: «У тебя хороший глаз. И хорошие руки». А потом была мастерская резчиков. Они выполняли заказы для местных церквей. Мадонны, святые, стулья для хоров с резными головами львов и чудовищ. Сначала ему доверяли немного: по лекалу вырезать фигуру. Потом шлифовать ее. Потом, как было принято, раскрашивать. Но уже совсем скоро поняли, что подмастерье перерос учителей. Когда все увидели, как из-под его руки однажды на свет в виде Мадонны появилась девушка из соседнего дома, они не только узнали, в кого был влюблен юный резчик, но и каким редким талантом он обладает.

…Он вспоминал, как однажды сел в проходящую повозку, не сказав родителям и слова. Кто-то ехал в Ульм. Ульм… Он слышал — там строился большой собор. Там была жизнь — не сравнить с уснувшим Остероде. Перекресток древних дорог. Он поехал туда, еще не зная, что церковные резчики — это Цех: закрытое для чужаков общество. Туда не пускают жителей Остероде. Он вспоминал постоялые дворы, льющееся вечером пиво, свои постоянные просьбы: «Нет ли у вас работы для меня?» Его хорошие руки здесь были мало нужны. С пилигримами, отправлявшимися по дороге к мощам св. Якоба, он отправился на юг. Страсбург. Здесь, усталый и изнеможденный, остался лежать. Его приютили в каком-то теплом и уютном доме. Дали еду. А потом и работу. Да не где-нибудь, а в мастерской у самого «прекрасного Мартина» — Мартина Шонгауэра, великого, величайшего мастера. Перед его «Мадонной в саду роз» он готов был стоять на коленях часами. Эти нежные линии, эти мягкие контуры, эта поэзия красок не отпускали его. Ему хотелось повторить, сделать что-то, что хоть чуть-чуть приближало бы его к тайнам Учителя. Он взял кусок липы, дерева, растущего в изобилии в Страсбурге, мягкого и послушного в обработке. Он начал строгать из него, пилить, выявлять на свет черты лица, складки одежды. Он хорошо помнит, как его первые мадонны были похожи на мадонн учителя. Память человеческая ведет рукой. Она заставляет резец повторять увиденный шедевр других. Но пройдет сколько-то времени — и он уйдет от Шонгауэра. Уйдет, чтобы искать и найти себя.

… Белые песчинки кружились и кружились. И жизнь была длинная-длинная. Почему-то вспомнилось, как его принимали в Гильдию св. Луки. Это было в Вюрцбурге. Он уже был известным в городе человеком, владел большим домом и мастерской, в которой работал не один — там трудились подмастерья. Он стал чуть ли не первым в истории гильдии холостым членом Цеха: хотя быть семьянином — одно из условий членства в гильдии. Тильман женился чуть позже, через два года, в 1485 году. На Анне. До этого она была женой ювелира. Однажды тот заболел и умер. Грустно радоваться несчастьям других. Но та смерть подарила ему Анну. Красивую. Стройную. Юной вдове было чуть больше 20. И Тильман любил ее. Он был счастлив с ней. Она родила ему троих сыновей и дочку. А потом через десять лет умерла. Во время родов. И ребенок умер. Он не мог ее забыть. И снова женился на Анне. Та другая, почти ветхозаветная Анна родила ему тоже троих сыновей и одну дочку. И умерла почти через десять лет. В этой периодичной повторяемости что-то было. Сейчас все дети уже большие и помогали, и помогают в мастерской. Потому что трудно было освоить все заказы, которые поступали со всех сторон. Вспомнить только, сколько времени заняла работа над алтарем «Св. Крови» для Ротенбурга. Он там, конечно, позволил себе немного лишнего: изобразил себя, не говоря уж о том, что для других апостолов позировали соседские мужчины. Но самое главное — ему удалась центральная композиция. Он бился над ней. Не спал ночей. У него не было того однозначно плохого отношения к Иуде. Иногда предатель и изменник даже нравился ему. И тогда Рименшнайдер сделал следующее. Такого еще не было никогда. Он сделал Иуду большим. Почти закрывающим Христа. Он сделал его Равновеликим. И предчувствуя, как бросится на него вся церковная клика с обвинениями, сделал другой трюк — самый гениальный трюк его времени — фигуру Иуды можно было убрать. Как будто замазать известью грязное пятно на стене. Убрать из резной алтарной композиции одну фигуру — как будто ее там и не было. И тогда оставался Иисус-возвышающийся и одиннадцать апостолов, верных спутников и друзей. А предатели не достойны быть среди них.

Так он и объяснил заказчику, почему центральной фигурой является Иуда… потому что ее надо просто смонтировать…

А про себя думал: «Я буду делать как захочу, они не в состоянии заставить меня». После алтаря в Ротенбурге поступил новый заказ от  епископа Вюрцбурга. Передавая залог, посланник епископа невольно произнес: «В городе распространяются слухи, в которые мне не хочется верить… Мастер Рименшнайдер! Всегда адские силы имели место в вашей душе. Но как вы посмели разместить воплощённого Антихриста на святых алтарях?» Удивленный, шокированный скульптор спросил: «Где… где Антихрист, ваше святейшество?» Тот вложил круглые и белые руки в широкие рукава золоченой сутаны и сказал с презрением и высокомерием: «По углам вашего алтаря изображены неотёсанные крестьяне с грубыми лицами. На алтаре Святой Крови в Ротенбурге вы придали Иуде черты самого Святого Иоанна. На всех крестах отсутствуют воры, — тут его глаза налились кровью. —  И все Богоматери похожи на вашу жену Анну!» В ответ мастер только вызывающе улыбнулся: «Да, теперь я похоже догадываюсь, что вы хотите сказать. Вам не нравятся мои первые люди на портале церкви св. Марии. Да, они обнажены. Но это — радостная и невинная обнаженность праотцов. Я показал их такими, какими они были в Раю, как о них рассказано в Священном писании. Я только сбросил ложную одежду, в которую вы обернули людей, и теперь это вас сильно раздражает, ибо люди увидели правду».

— Осторожно, Мастер, только Церковь имеет причастие Бога, лишь она неприкосновенна и непогрешима, лишь она позволяет войти в Храм людям. Вы возноситесь в своей гордыне, превращаясь в прихвостня дьявола! Мастер ничего не ответил, его чело покрылось морщинами, в голове всплывали картинки, как жена Анна позировала для Евы… Он опомнился, услышав громкий стук захлопнувшейся тяжелой дубовой двери. Церковник ушел. На столе лежал задаток для изготовления следующего большого алтаря…

… За окном сыпался белый песок, покрывая соседние крыши, погружая в сон-воспоминания. Было много всего. И прежде всего была работа. Заказов было так много, что приходилось постоянно нанимать помощников. На деньги от исполненных алтарей, скульптур мадонн и святых покупались дома, земля. А потом в 1504 году было предложено войти в городской совет. Годы пронеслись как одна минута, и оказалось, что заседал он там целых двадцать лет. А потом стал бургомистром Вюрцбурга. Городской совет единогласно поддержал его кандидатуру. Скульптор, мастер, главный исполнитель заказов епископа и главная светская должность этого насквозь религиозного города. Время было непростое. Не кусают руку дающую! Но если оглянуться вокруг и посмотреть, как живет духовенство Вюрцбурга и крестьяне, его кормящие… Шпагат. Качели. Постоянный поиск компромисса: между епископатом и городским советом. По-настоящему началось все в 1524 году. Потом это кровопролитие назовут крестьянской войной.

Однажды ему приснился сон: большой ров, заполненный кипящей смолой. Через него в качестве временного моста перекинута большая балка. С одной стороны построились в своих праздничных одеждах знакомые епископы, с другой — оборванные крестьяне. Он стоит посередине. И казавшаяся крепкой и прочной балка вдруг начинает трещать и ломаться. Надо срочно решать — куда идти. Во сне он бросился на крестьянскую сторону. В жизни оказался тоже на ней. Он знал кое-кого, кто присоединился к крестьянскому движению сопротивления. Тихое восстание стремительно становилось «громким» и распространялось словно пожар. На вершине городской стены Вюрцбурга часами дежурили вожди крестьян, ждущие крестьянских армий, которые должны были придти в город. До восстания они находились в подполье. Когда прозвучали сигналы тревоги, они вышли из него. Архиепископ бежал из Вюрцбурга, поняв, что что в этой игре козырные карты не у него. Крестьянские войска, собиравшиеся на землях, южнее Вюрцбурга, должны были прийти к городу.

Как напишут позднейшие историки, разрозненность восставших крестьян, крайне плохое вооружение, непривычка к дисциплине и организации, а также и недостаток в опытных и искусных вождях- все это препятствовало успеху инсургентов, в особенности после того как евангелические и католические государи соединились для подавления мятежа. Мощный кулак организованной и обученной военной машины начала XVI века словно лепешку разбил неорганизованных крестьян. Рименшнайдер, если говорить о верности политического решения, ошибся.

Темнота, неприветливость и ожидание непрерывно росли рядом, делаясь всё более угнетающими. Крик прозвучал через чёрную тьму. Грохот копыт. Посланник из Мергентхайма, задыхаясь, произносил слова, сеявшие безумие: «Всё кончено… Всё кончено! От крестьянской армии ничего не осталось… её перебили по пути…»

Но всё это прервалось возгласом ярости. Кто-то громко кричал, перекривая ужас хаоса: — Рименшнайдер, Рименшнайдер, здесь есть быстрый конь, мы должны покинуть Вюрцбург! Когда епископ вернётся, когда победители вступят в город, мы лишимся наших жизней. Мы — грязь на подошвах их обуви! И еще более громким в этом гаме оказался спокойный голос: — Я сделал Вюрцбург великим…Я останусь в нём …

Тишина! Ночь поражения была спокойной. Решение не бежать оказалось верным: последние из восставших сумели скрываться в лесах в течение трёх дней, пока не были найдены и схвачены кровавыми псами епископа. Их всех посадили в глубокие темницы крепости Мариенбург. В темноту, сырость, неизвестность. Никто не знал никого — их объединяла судьба — быть скоро казнеными. Тильман Рименшнайдер вместе с другими заключенными задыхался в вонючем мраке подземелья. Дни шли за днями, ночи сменялись ночами. Никто не знал им счета. Лишь иногда открывались засовы на мощных тюремных дверях и грубые охранники кого-то забирали. Больше они не возвращались…

Завтра испарялось как дым на ладошке времени, а прошлое было разрушено. Однажды шаги загремели и возле него. Дневной свет ослепил. Рименшнайдера грубо вытолкали наружу. Настал его судный день. н стоял перед перед чёрным трибуналом. Это не были служители Церкви: Рименшнайдера отдали на распятие собакам государства, светскому суду: великая церковь хотела остаться чистой и незамутненной, сохранив себя в формальной чистоте. Церковь стояла выше светского государства, которое было обязано служить ей, и именно светское государство должно было вынести приговор: — Тильман Рименшнайдер, скульптор, резчик по дереву и бывший бургомистр города Вюрцбург, обвиняется в подлой измене благородному архиепископу Вюрцбурга. Из-за неповиновения и потому что он велел открыть город шайкам крестьян-еретиков, ему выносится смертная кара… но Церковь…

Рименшнайдер только слушал. Он не видел того, что окружало его, до него лишь доносились голоса судей… и неожиданно пение птицы. «Милый жаворонок, соловей, птичка певчая, я всегда наслаждался твоими звуками, и даже в темнице хранил память о них».

— … но Церковь милосердна! От имени Господа Рименшнайдера только лишат его имущества, и посредством пытки… его руки… будут сломаны!

Чтобы убрать Бога из Души скульптора, надо сломать ему руки. Зачем дальше шелестеть деревьям и петь птицам?

Приговор был приведен в исполнение!

Людской приказ был искусно и умело осуществлен людьми. Никто из них не знал, что в этот момент умер один из величайших скульпторов современности. Когда палачи приступили к своему страшному действию, Мастер лишь стиснул зубы покрепче. Он не издал ни единого звука. Он просто упал в круговорот горящих красных кругов.

… Тогда тоже сыпался белый пух. И было холодно. И серое небо становилось черным… Тильман вздрогнул. Его Маргарет смотрела на него вопросительно. Молчала. Она знала, когда в его глазах появляется вот эта странная немость, его трогать не надо. Он вспоминал. Вспоминал, как потом его бросили перед воротами города. Его, бывшего теперь бургомистра этого города, его главного почетного гражданина, его, лучшего скульптора Вюрцбурга и епископства. Его бросили, как бросают свиньям початки кукурузы или свеклу, иногда отрывая стебли. Ему оторвали стебли. Жажду жить.

Он и перестал жить с тех пор. В смысле творить. А сейчас он чувствовал, что скоро, совсем скоро перестанет работать и сердце, остановится мотор, гоняющий кровь по его старческому разбитому телу.

… Он умрет через несколько месяцев 7 июля 1531 года.

Фото: Александр Иванов. Другие материалы из рубрики «Романтическая дорога» читайте здесь: