. Путешествие из Мюнхена в Янгон (часть 5). Королевский дворец

Путешествие из Мюнхена в Янгон (часть 5). Королевский дворец

Аудиогид на русском языке действовал выматывающе. «Это павильон чонг панг мон мен, к нему примыкает зал дуон сам банг, а справа находится зал….». Ну, неужели нельзя эти названия перевести на иностранные языки.

Ну, значимые это все-таки ведь имена, не все имена собственные как какие-нибудь Кикины палаты. Ну был бы «Зимний дворец», «Павильон полной луны» или что-то в этом роде. Это можно было бы запомнить и осознать. Или, может, тайский язык столь сложен и непереводим? Не знаю. Но в Таиланде иностранец встречается с каким-то горделивым выпячиванием своих имен и терминов, от которых кружится голова. Голова способна закружиться и от самого дворца с его невероятно пестрым смешением золотых ступ, пестрых фарфоровых ступ с острыми шпицами-пиками, ступ с полукруглым завершением в стиле кампучийского Анкор Вата, золотой ажурной до предела резьбы стен и дверей, многоярусных крыш с коньками-змеями, разноцветных великанов-демонов с торчащими клыками, охраняющих дворец. Золотая сказка, по-видимому самая дивная из сказок Юго-Восточной Азии. В центре ее храм с Изумрудным (в действительности нефритовым) Буддой на высоком золотом троне. Храм также расписан джатаками, только их не рассмотреть как в храме под Золотой горой, охрана не позволяет бродить по залу. Там можно лишь благоговейно сидеть, поджав ноги, перед зеленым Буддой.

Весь дворец окружен оградой. По всей ограде тянется цикл истории Рамаяны. Снова традиции древней живописи. Уже индуистской, но не буддистской. И не отвести глаз и хочется разглядывать детали. Но аудиогид молчит. И ни одна экскурсия не пройдет вдоль стены. Рамаяна не интересует, джатаки никто не разглядывает. Обалдевшие толпы туристов слушают — вот здесь была коронация короля (имя невозможно запомнить), вот здесь другого, здесь свадьба….  Неужели это особенность Таиланда, самое интересное и захватывающее совсем рядом, но никто и не думает это показать гостям и рассказать? Увы, это было именно так.

Истории о королях Таиланда всплывали в моей памяти, но аудиогид скорее мешал им, угнетая неперевариваемым многообразием терминов и имен. Силы были на исходе. У природы тоже. Парилка превратилась, наконец, в затяжной тропический душ. Вымокшие до нитки, мы были спасены новым тук-туком, доставившим нас, на сей раз без выкрутас, в «королевский» отель.

Вечер на реке Чао Прайе. Короли

А ведь мы так и не вышли еще ни разу на главную реку столицы? Судя по карте, она была за дворцом и не далеко от отеля. Маленький ресторанчик у реки — это единственное, что мы могли желать на сей вечер. Впечатлений и приключений пока хватит. Сесть у реки на небольшой набережной, выпить по бокалу вина или, если его опять нет, то местного пива. Спуститься потом к реке по ступенькам, держась за руки…

Одним из преимуществ нашего отеля я считал просторы, открывающиеся у его входной двери — в тесном Бангкоке вещь дефицитная. Перед отелем был широкий перекресток с зеленым сквером посередине. Наискось влево уходил небольшой городской канал, один из немногих незасыпанных в этой части города. Надо было перейти через дорогу и мостик канала, далее пересечь сквер Санам Луанг и, судя, по карте, еще квартал отделял нас от реки.

По тротуарам и на мостике через канал лежали и сидели люди, продававшие на расстеленных перед ними на земле тряпках разную мелочь — амулетики, ремешки от часов, крокодильи хвосты и кусочки тигровых шкур, китайские игрушки и горы всякой мелочи.

Санам Луанг в путеводителях отмечался как излюбленное народное место для праздников и пикников. Воображение рисовало огромную зеленую лужайку с живописно разбросанными купами кустов, дорожками, а, может быть, и прудами между ними. Луг оказался участком черной земли с лужами и разбитыми колеями от парковавшихся машин. Машин вечером, впрочем, было немного. Луг пересекало несколько дорожек, вдоль которых опять таки тесно друг к другу развернули свои тряпки многочисленные продавцы. Из гор ненужного товара самое удивительное и умилительное были клетки с живыми карликовыми зайцами, наряженными в маленькие платьица и штанишки.

В Таиланде, как известно, на каждом шагу массажные кабинеты, где тоненькие девушки с очень сильными руками сделают вам больно за небольшие деньги. Здесь на лугу массажисты (кажется, любители) предлагали прилечь помассироваться на их тряпочке прямо рядом с лужей. И бесконечное число жаровней и киосочков с простой едой, овощи с яйцом, поджаренные на вертеле курочки, сосиски странного вида и не очень внятная местная специфика.

В квартале между лугом и рекой теснота торгового и съестного ряда продолжалась. Главным образом, впрочем, здесь теснились маленькие харчевни. Казалось, что каждая таиландская хозяйка считает своим долгом готовить на людях в маленькой передвижной кухне с миниатюрной плиткой на углях. Себя показать, на людей посмотреть, покормить пришедших с работы своих, а может, кто и с улицы подойдет и заработать тогда 30-40 бат заодно. Рядом стояли часто складные пластмассовые столики и пара стульев. Часто узкие переулки были превращены в маленькие харчевни с тремя-четырьмя не очень чистыми столиками. Магазинчики уже закрывались железными ставнями. Всюду облупившиеся стены и следы сырости, висящая наружная проводка, простые рекламы. Реклами перемежались портретами короля, разного размера. В каждом магазинчике тоже непременно портрет короля Бхимапула, в нынешнем возрасте или помоложе.

По нашим рассчетам, должна была уже показаться набережная, но ее все не было. Наконец, уличный рынок с его съедобными и несъедобными рядами стал несколько гуще. Это предвещало появление пристани. Вот она, наконец, река с ее густыми мутно-желтыми водами. Никакой набережной не было. Невысокие дома просто становились на тонкие курьи ножки свай и забегали в реку. От пристани уходили рейсовые кораблики и паром на ту сторону, на Тонбури.

Набережной с тихой музыкой, гранитными спусками к воде и вечерними ресторанами как то не получалось. Разменивать скромную романтическую мечту на уличные столики — перекус чернорабочего — тоже не хотелось. Но, может, где-то есть все-таки мало-мало приличный ресторан на террасе, выходящей к реке? Мы побрели по переулкам вдоль реки в направлении к следующей пристани, в сторону королевского дворца. Нас ждала удача. Следующая пристань все-таки соседствовала с ресторанчиком и деревянный помост со столиками выходил к воде. Удача была и сверху — небо погромыхивало и озарялось далекими сполохами, но тропический дождь на сей раз не пошел.

Усатые тигровые креветки лежали на столе, вместе с довольно вкусной речной рыбой и вечной тайской жареной курицей. Местное холодное пиво заменило отсутствующее вино. По реке плыли туристические кораблики, поразительно напоминавшие по форме Ноев ковчег, с тихой музыкой и свечами на столиках. Рядом с нами белела в вечернем сумраке внешняя стена королевского дворца, а на другом берегу светилась ступа и затейливые коньки крыши будистского монастыря.

Королевский дворец светился как средоточие духа и смысла в этом суетливом людском море.

История Бангкока почему то напомнила мне неожиданно историю родного Питера. Только если бы историю Бангкока писали европейские или русские историки, повествование бы вибрировало от трагических тонов и мы бы заливались слезами. Но у буддистов, кажется, принципиально нет жанра трагедии. Петр Первый оставил весьма благополучную столицу в безопасном центре государства и по своей инициативе придвинулся к опасному краю, к морской границе, заложив город на двух топких берегах реки. Да, но сколько людей полегло, строя город в туманном краю! Трагический город, проклятый город! Страшно представить, но представим на минуту, что все было бы не совсем так. Что шведы осадили бы Москву, взяли и разрушили ее до основания, уничтожив большую часть жителей и испепелив основные святыни православия и все средневековые тексты. И Петру тогда пришлось бы укрепляться и заново начинать с нуля российское государство в другой столице, в Петербурге. Волосы шевелятся на голове. Трудно даже представить себе глубину трагического плача и неосушаемых слез, открывшихся бы тогда. Реально такое пережил еврейский народ, потерявший когда-то свою столицу Иерусалим.

Таиланд в 18 веке пережил нечто подобное. Старая столица Аютая расцветала к тому времени четыре столетия и стала, как считают, одним из крупнейших, если не крупнейшим городом на тогдашней Земле с миллионным населением, с богатейшими храмами и дворцами. Столетиями на нее точили зубы соседи-бирманцы. Бирманские слоны с пушками на спинах, — четырехногие танки, — не раз подходили к ее стенам. Наконец, это было в 1767 году, бирманское воинство прорвалось, сожгло и разрушило город до основания, вывезя все ценное, что только накопилось в столице государства. Погиб вместе с городом и прежний королевский дом. С этого момента и начинается новая история Таиланда, нынешней правящей династии и города Бангкока.

Одному из военачальников удалось вместе с пятьюстами воинами вырваться из обреченного города. Звали его Таксин. (Как бывшего премьерминистра Таиланда, коррупционера и самую скандальную в настоящее время фигуру в политике этой страны). Таксину удалось сплотить страну, организовать сопротивление бирманцам, которые не смогли закрепить свой успех. Пепелище Аютаи казалось все еще слишком опасным по близости к границе. И Таксин, новый король, пербирается в маленький город Тонбури, ныне район Бангкока на другой стороне Чао Прайи. К Таксину примкнул и один из молодых энергичных чиновников и военачальников прежнего режима Тонг Дуанг. За успехи на ратном поле, Тонг Дуанг получает от нового короля высокий, но почему-то не переводимый на иностранные языки титул Чао Прая Чакри. Под именем Чакри он и войдет вскоре в историю как основатель нынешней династии. А пока вдохновленный королевскими милостями генерал Чакри не только отбил бирманцев, но и… завоевал соседний Лаос и привез из его столицы среди прочей добычи Изумрудного Будду.

Тем временем в новой столице Тонбури происходило неладное. Что-то случилось с новым королем Таксином. Говорили, что он подвинулся рассудком и называл себя грядущим Буддой Майтрейей. При этом стал бичевать и казнить строптивых, включая собственных жен и детей. Поднялся дворцовый мятеж и свирепого нового короля мятежники сместили и заперли до поры в монастырь Ват Арун, известный ныне всем приезжим в Бангкок как поэтический Храм вечерней зари на Тонбури, на берегу Чао Прайи.

Чакри примчался при этом известии из Кампучийского похода и первым делом… казнил мятежников. Но короля Таксина отнюдь не отпустил, но вывел на суд. Безумца приговорили к почетной королевской казни: кровь короля проливать нельзя и его посадили в шелковый мешок и забили насмерть благоухающей сандаловой палкой. Не знаю, какие чувства испытывал при этом облагодетельствованный им недавно полководец Чакри, но в тот же самый день, было это в апреле 1782 года, он взошел на престол, став королем с труднопроизносимым длинным основным именем и более известным на Западе именем Рамы I. Бывшему благодетелю, чуть погодя, через два года после казни, он устроил почетную погребальную церемонию. А нынешний праправнук Рамы I, Рама IX, он же Бхимапул Адульядей, к двухсотлетию печального события в 1981 году присвоил даже королюТаксину титул «Великий».

Тень безумного Таксина томилась, наверное, и стенала бурными ночами сезона дождей под стенами старого дворца на Тонбури. Старый дворец, как и все на Тонбури был построен на сваях, обветшал и грозил сползти в реку.

Новый король Рама  I решил перенести резиденцию на другой берег реки на обширный сухой остров между основным руслом Чао Прайи и одним из каналов-клонгов Ратанакосин. В день, определенный по звездам, он торжественно пересек на своей раззолоченной королевской лодке мутныные воды Чао Прайи и напротив старого дворца и Храма Зари совершил церемонию закладки нового дворца.

Кажется, с этим переносом, остались в прошлом и обиходные жестокости прошлой эпохи. По крайней мере, я не слышал больше о казнях и убийствах внутри королевского семейства Таиланда, как это было обычно в прошлом. Для сравнения, в соседней Бирме последний ее король в середине 19 века забил сандаловыми палками около 60 своих потенциальных конкурентов от младенческого до старческого возраста…

Новый дворец на Ратанакосин должен был повторять старый дворец в Аютайи. Все было еще свежо в памяти. Да и кирпичи для строительства даже привозили с пепелища Аютайи. Для Рамы I это была не просто память его юности, проведенной в прежней столице.

Имя Аютайи — это переведенное на тайский имя легендарной Айодхьи, столицы короля Рамы, одного из любимых героев Индии. Индия подарила всем странам индокитайского полуострова — Бирме, Кампучии, Лаосу, Таиланду, Вьетнаму, Малайзии, соседней островной Индонезии, — свою богатую культуру, сначала индуизм с его миром преданий и богов, а потом буддизм. Индуизм как государственная религия ко временам Рамы I ушел в прошлое. Собственно государственной религией в историческое время индуизм в странах Индокитая был только в Кампучии уже более семимисот лет назад. Начало прежней столицы Аютайи в 14 веке было связано с покорением тайцами кхмеров-кампучийцев и заимствованием их архитектурного стиля и их индийской мифологии. Анкор Ват, самый грандиозный памятник индуистского периода Кампучии, поражал воображение и тайских правителей. Он повторялся в формах их буддистских храмов, и в Храме зари в Тонбури, в частности. И в новом дворце на Ратанакосин появилась в конце концов огромная модель Анкор Вата.

Буддизм победил во всей Юго-Восточной Азии. Он, видимо, был очень полезен для жизни государства, проповедуя всеобщие правила справедливости, обещая загробные утешения. Буддизм эгалитарен, т.е. в сущности проповедует равенство. Будда Гаутама был царским сыном, но ушел навсегда в лес, основал монашескую общину, чтобы проповедовать улучшение кармы и конечное освобождение от мучительного марева жизни для всех людей. Этим можно было питать нравственность народа, но каково же искать в этом учении оснований для царской власти и военной мощи государства? Как держать в руках меч, если Будда решительно отложил меч в сторону?

Индуизм приходил на помощь воину и королю: царевич Рама тоже был изгнан из королевства в леса, жил среди аскетов и подвижников, ценил их и склонялся перед ними, но боролся со злом и демонами с оружием в руках. И в конце концов вернулся с победой на свой трон в Айодхью-Аютайу и стал ею мудро править. Индуизм элитарен — он дает высокий образец для воина, короля.
Но ведь две истины не могут просто существовать рядом в мире метафизическом. Кто же царит над миром — Будда или индуистские небожители? По большому счету — у индуизма и буддизма разные взгляды на мир и божественный космос, не случайно индуизм вытеснил в конце концов буддизм из родной для обеих религий Индии. У буддизма, правда, очень большой запас толерантности, больший, пожалуй, чем у какой-либо другой из мировых религий. Буддизм признает миры духов и богов, прежде всего богов индуистского пантеона, но считает, что все эти боги и духи лишь относительно полезны для человека в его благих мирских делах, но не могут дать высшего освобождения, исхода из мира — нирваны. Ну, «относительно» так относительно, воину некогда в конце концов ломать голову над вечными вопросами!
В результате в древней Аютаи индуизм не исчез как религия, но остался в основном придворной религией в стенах дворца. Высшей и официальной религией служил при этом буддизм. Нам это может напомнить Людовика XIV: в стране официальная и строгая католическая религия, а король самозабвеннл играет в бога Аполлона и греческих обитателей Олимпа. С той только разницей, что для Людовика  XIV это была искусство и игра, он ведь не молился Аполлону и не приносил ему жертв. Но во дворце таиландских королей были (и есть) жрецы брахманы, совершающие индуистское богослужение.
Но то было в древней Аютайи. Уничтожение ее было катастрофическим и истребило все: и памятники буддизма и индуизма, и книги законов. Король Рама I созвал комиссию ученых, чтобы заново собрать законы, литературу и религиозные тексты. Сам он при этом принял деятельное участие в письменном оформлении Рамаяны на тайском языке, Рамакии. В новом дворце построенном им на Ратанакосин в центре он поместил изумрудного Будду, добытого им самим недавно в походе на Лаос. Прежних святынь из Аютайи не осталось начисто и новый Будда должен быть теперь помещен в центр государства. А вокруг храма Изумрудного Будды стоят разноцветные и клыкастые великаны демоны, покоренные когда-то мифическим Рамой. Они охраняют теперь покой Изумрудного Будды. Или, если угодно, держат его в почетном плену, смотря как посмотреть на это! А по ограде дворца разворачивается огромный живописный цикл Рамакии, только что собранной и изданной самим королем Рамой  I.
Индуизм — это совсем не религия королевской власти. То, что мы только что отметили, только один аспект его — конечно весьма важный для королей, тем более носящих почетное имя Рамы — короля, героя-воина и к тому же воплощения бога Вишну. Основное качество индуизма кажется совершенно иное… Все знакомые нам религии представляют Бога или главных богов своих сидящими или стоящими в средоточии спокойной мощи. Сидит ли Зевс на троне, римский Юпитер, египетский Амон, Иисус на небесном троне… Все восседают в уже созданном мироздании, следят за порядком, грозно судят, наказывают… А вот индийские боги… танцуют. И даже не просто танцуют… Один из главных сюжетов индийской мифологии можно увидеть в виде большой разукрашенной скульптурной композиции в бангкокском аэропорту. Уверен, что для большинства пассажиров, цветная скульптура эта — смешная восточная загадка. Две группы существ, боги и клыкастые ассуры, увлеченно… перетягивают канат, которым является на самом деле огромный мировой змей. Канат-змей оплетает в середине большую ступку, на которой танцует многорукий Вишну… Это один из излюбленных сюжетов еще кампучийской культуры — боги взбивают как молоко древний мировой океан! И из взбитого молока мирового океана образуются густые сливки — мир и множество чудесных вещей в нем. Боги танцуют, играют, возятся как дети в игре и творят мир. Огромный индуистский храм Ангкор Ват, поразивший воображение и кампучийцев и тайцев, — это был отнюдь не чертог бога, и даже не просто изображение мировой горы, как об этом часто пишут, но мировой горы, только что поднявшейся из взбаламученного взбитого моря-океана, изображение мироздания полного жизни, бурных и неутомимых энергий.
Короли династии Чакри, принявшие имя Рамы, воплощения Вишну, кажется восприняли в себя импульс веселого божественного непокоя, творческой игры. А сам королевский дворец с золотой ступой посередине — не золотой ли это пестик, которым взбито белое молоко стен, мирового моря, из которого поднялось цветное и бесконечно прихотливое разнообразие форм королевского жилища?

Легкое дыхание танцующего Вишны коснулось всех потомков Рамы I.

Его сыну, Раме II, воевать уже не пришлось. Он занялся внутренним благоустройством, приказал обмерить землю и издал грозный указ, чтобы все, у кого есть участок земли, эту землю обрабатывали, а не то… жестоко пожалеют. И занялся сам … музыкой, танцами, литературой и резьбой по дереву. Дело своего отца, Рамакию он переложил для игры на театре танца с масками — хон. Сам же он вырезал и раскрасил маски для персонажей спектакля. Сочинял музыку для трехструнной гитары, играл самозабвенно сам, вырезал порталы нескольких храмов. После Рамаяны дело дошло и до будистских текстов. Первоисточники потерялись в пожаре Аютайи. Он отправил монахов учиться на Шри Ланку, цитадель буддизма, и вывез оттуда канон текстов буддизма в оригинале, на языке пали. И король лично перевел весь канон с пали на родной тайский.
Старшему сыну Рамы  II в год смерти отца, 1824, стать королем не удалось. Ему придется немножко подождать (26 лет) в монастыре. Уж слишком велики были дарования его младшего сводного брата, которого предпочел семейный совет и назначил королем Рамой Ш. Новый король еще принцем руководил банкокским портом и отличился удивительной коммерческой смекалкой. Надо сказать, что династия Чакри по материнской линии была китайской (а их благодетель король Таксин был сыном китайца). Китайцы в Таиланде считаются исключительно удачными комерсантами, в отличие от кореных тайцев. И начиная с Рамы I и до сих пор китайские комерсанты очень доброжелательно были встречены новой властью к полной обоюдной выгоде. Они держат в своих руках всю основную торговлю страны. У Рамы Ш по-видимому особенно пробудилась эта материнская жилка. Торговля при нем процветала и были прорыты много новых каналов, ибо в этой болотистой стране, по крайней мере при тогдашней технике, гораздо легче было проложить канал, чем дорогу.

Бурных художественных талантов он не проявил, хотя в строительство монастырей вникал досконально и за изданием будистских текстов внимательно следил.

Все в мире происходит одновременно и параллельно. Его время в Европе — время реакции, последняя вспышка монархической спеси, укрощенная революциями 1848 года. В николаевской России в это время с пафосом говорят о «Самодержавии, православии и народности». Рама Ш тревожился о суверенитете, народности и буддизме. Надо всем этим нависала грозная опасность. Решительно все окружающие страны стремительно теряли свой суверенитет, превращаясь в полуколонии и колонии — многоликая Индия, соседняя Бирма, огромный Китай, маленький сосед Вьетнам, островная Индонезия. Правящая верхушка принимала образ жизни колониальных чиновников. Последнему, т.е. вторжению чужого в традиционный образ жизни  Рама Ш решительно противился. Исторически это было, конечно, бесперспективно. Но сметливый купец был при этом опытным и разумным дипломатом и умел завязать отношения с европейскими господами, не доводя дело до конфликтов, поддаваясь, где возможно, и сохраняя всеми силами независимость. Эта политика имела большое историческое будущее. А ведь тогдашние европейские господа были с острыми и безжалостными зубами и очень сомнительной порядочностью: соседний Китай был наказан Англией за отказ покупать опиум в то время как Рама Ш преследовал у себя торговцев опиумом и жег перед королевским дворцом их товар.

В 1851 году король-купец ушел в мир иной и его брат Монкут, старший сын Рамы II, покинул стены монастыря и стал, наконец, королем Рамой IV. За 26 лет жизни в монастыре у него было время подумать, понаблюдать и поучиться. «Запад есть Запад, Восток есть Восток, И вместе им не сойтись», — скажет немного позже Киплинг. Монкут, если бы дожил до этого, мог бы, вероятно, мягко возразить.

В столичном монастыре, где он жил основное время, он был ревностным буддистом и реформатором буддизма. В некотором отношении его реформу можно сравнить с европейским протестантизмом, с Лютером. Прекрасный знаток пали, он увлекся первоначальными текстами буддизма, в которых много говорилось о сосредоточении и медитации, о нравственных заветах монашеской жизни и не было указаний для построения сложной иконографии Будды, не было фантазий о его 550 прошлых жизнях и 33 мирах божеств и демонов вокруг нас. Подобно Лютеру, Монкут отделил Священное Писание от накопившегося веками Предания, объявив последнее народными побасенками. Т.е. простонародным вздором он считал как раз весь мир чудесных росписей буддийских храмов. В этом был, конечно, признак сильного рационального ума. Но новый рациональный буддизм вел к интенсивной мистике в поисках незримой нирваны, и к еще более строгой аскезе монастырской жизни. Так, традиционные буддисты едят только два раза в день до 12 часов, принц Монкут разрешил своим монахам принимать пищу только один раз. Его орден существует и поныне в Таиланде, хотя и в абсолютном меньшинстве.

Принца Монкута подобно Лютеру хочется отнести к движению Возрождения и гумманизма. Европейское Возрождение отказалось от наивного доверия религиозной и культурной традиции и стало критически пересматривать истоки собственных традиций — пришлось заняться археологией, историей и древними языками — циклом гуманитарных наук. Это была упорная стезя жизни принца Монгука. Он не только изучал и толковал древние правила монашеской жизни, но отправлялся в экспедиции в джунгли Таиланда, выискивал древние пагоды и святыни, нашел и о опубликовал надписи на древнем тайском языке. Он собрал документы и составил историю своей собственной династии Чакри. И при этом принц был гуманитарием совершенно нового для Таиланда пошиба, он активно общался с христианскими миссионерами. Христианские ценности убедили его, правда, ровно наполовину: «Все, что вы учите делать, — прекрасно, все, во что вы верите — сущая ерунда», — заявил он. И при этом он честно выучил у миссионеров английский, французский и латынь.

Когда Монкут стал королем Рамой IV, он отправил посольство к королеве Виктории. Это было невиданное дело. Высшие таиландские чиновники не покидали не то что своей страны, но и столицы, кроме как по военной необходимости. Король и его двор — мистический центр страны, который должен всегда оставаться на месте. Сам Монкут все таки не решился нарушить это священное правило. Но он мог уже написать пространное письмо и мог заговорить на одном языке с главой западной морской державы и с ее послами.

Его время — то самое, когда пали последние остатки независимости его соседей, Бирмы и Вьетнама. Монгуку вслед за его старшим братом Рамой Ш удалось удержать и сохранить независимость. Он сумел выступить личностью, которая ценит и осознает свою традицию и при этом может выразить это языком другой культуры. Политика его старшего брата была «держать, не пущать (не наглея при этом) и копить копеечку». Рама IV тоже «держал, не пущал» и строил дороги и каналы, но при этом вежливо и делово объяснялся и вводил межгосударственные отношения в строгие рамки договоров. Если бы не это, Таиланд, часто считают, разделил бы в то время участь соседней Бирмы, а Изумрудный Будда, возможно, осел бы в одном из залов Лувра или Британского музея.
Рама IV ввел школьную систему по всей стране (для тех, у кого были время и деньги на учение) и изучение иностранных языков для высшего слоя общества. Ввел он впервые и печатание книг.
Все очень положительно и педагогично. Вся династия Чакри, получается, только и делала, что подавала самые похвальные и разнообразные примеры подданным: не била больше по голове сандаловыми палками, зато вдохновенно плясала и музицировала, резала по дереву, собирала и толковала предания индуизма и буддизма, сноровисто торговала и строила дороги, изучала языки и умело дипломатически балансировала между Востоком и Западом. Не знаю, отнести ли к столь похвальным еще одно достижение. Но вот книги Гиннеса оно явно достойно. Уж очень любили все эти резчики, переводчики и дипломаты «ето дело». Т.е. все, конечно, любят. Вот, древнееврейский царь Соломон любил особенно напористо, и держал 700 жен и 300 наложниц. Мы склонны считать это восточным преувеличением. Не знаю, как уж там мудрый Соломон, но мудрые и скромные Рамы I, II, III и IV оставили Соломона далеко позади. За цветастым парадным двором королевского дворца с его Изумрудным Буддой, был еще Внутренний дворец, куда мужчинам, кроме короля и детей его до 11 лет был вход закрыт. В нем обитали временами до 3000 женщин. Стерегли этот дворец тоже вооруженные женщины (У самых необузданных турецких султанов гарем был раза в три меньше). Далеко не все из обитательниц внутреннего дворца были, конечно, официальными супругами короля. Тут как раз Соломон мог бы попытаться оправдаться, — официальных у таиландских королей было не 700, а всего-то 100 — 150 жен. И еще 2800, значит, просто так.

Все таки несколько странно. Рама, индийский герой, истроию которого собственноручно записали и переложили в театральное действо таиландские, любил одну единственную красавицу Ситу и отвоевывал ее у грозного царя демонов. Будда проповедовал вообще сдержанность и уход от всяческих страстей. А тут…

Это, собственно, только возведение в степень того, что до сих пор распространено в таиландском обществе… Все равно непонятно… Вспоминается литература другой буддистской страны, Японии. Роман о принце Гэндзи 12 века. Где-то 8-10 красавиц на его жизненном пути оказалось. С каждой какая-то жизненная особая история его связывала, особое пространство для развития лирических отношений, обмен письмами, стихами. Каждая поместилась в одном из отделений его дворца в конце концов. Не будем судить, но можно понять. Но какое уж здесь пространство для отношений с 3000 женщин!
Индийский Вишну расплясался и поднял жизненную пену…. Кстати, другое воплощение бога Вишну, не Рама, а Кришна, — кажется, совсем не популярный в Таиланде, — действительно плясал и играл на флейте и вокруг него резвились тысячи пастушек.
А с другой стороны это все то же своеобразное «отсутствие личности» в буддизме. Только я бы здесь подумал не о философском и лирическом аспекте этого, а социальном. В европейских монархиях была система знати, независимая от короля и делившая с ним так или иначе бремя правления. Но ведь здесь знати в этом смысле не было, не было феодальных замков. Титулы раздавались королем пожизненно или на время.. Самые значимые и почетные титулы — это дети, внуки, братья, дяди нынешнего и предыдущего короля. Они и составляли обширную верхушку знати и королевский совет. Так что Внутренний дворец был «инкубатором знати». Все они произвели на свет примерно по 70 детей каждый. Какая беда, впрочем, для оставшихся сотен бездетных женщин! И какая огромная сеть «семьи»!
Рама IV, просидевший 26 лет в неистовых молитвах, посте и учении в монастыре, тоже бросился в соблазнительное море Внутреннего дворца. Чуть больше десяти лет прошло с его воцарения, когда по дворцу бегало уже 35 детей. Заботливый и образованный отец решил и их обучить английскому и вызвал английскую даму Анну Леоновец, которая оставила потом записки о пяти года при тайском дворе.
Рама  IV был все-таки человеком Возрождения. По неистовству страсти познания во все стороны. Это стоило ему в конце концов жизни. Он увлекся в том числе и астрономией и вычислил дату солнечного затмения 1868 года и место, откуда это затмение лучше всего наблюдать. Об этом было торжественно оповещено и приглашены были представители  колониальной администрации соседних государств полюбоваться на феномен природы и успехи «варваров» в небесной математике. Только вот место, где был воздвигнут павильон для наблюдения было болотистым. Малярийный комар впрыснул свой яд в королевскую кровь. Король умер в этом же году в свой собственный день рождения. Поскольку ввиду затянувшегося монастырского поста, процесс «инкубации знати» Рама IV начал несколько поздно, его старшему сыну Чулалонкорну, выученному уже домашними учителями европейским наукам, оставалось еще несколько лет до совершеннолетия…

Я почувствовал, что у Ларисы несколько закружилась голова от мультипликации истории на фоне смутно белевших стен Большого дворца, обиталища королей. И от возмущения женщины, представившей томление трех тысяч прекрасных Сит короля Рамы. (Даже простая сдержанность рассказчика-мужчины в оценке этого исторического феномена европейской женщине кажется несколько излишней и чуть-чуть подозрительной) Пора было перейти к другой части вечерних планов — просто спуститься, держась за руки к мутным водам Чао Прайи, где одинокий лодочник терпеливо ждал японскую группу…
Следующий день был 23 октября. День рождения сына Рамы IV Чулалонкорна. Государственный праздник Таиланда. Только этот день рождения и день рождения нынешнего короля празднуются всей страной… Но с визитом к Чулалонкорну и Бхумиполу мы решили повременить. И выехать за пределы то ли 8 то ли 12 миллионной метрополии на природу и свободу.

Путешествия в Ориент: