. О хитростях рококо, или измельчавших сенбернарах…

Рококо хитрое. Оно слишком мимикрирует под барокко, прикидывается его охвостьем, словно болонка — это измельчавший сенбернар. Такие же завитки, изгибы, выпуклости и вогнутости. Ну, разве чуть помягче и потоньше. Но прав, мне кажется, Ганс Зедльмайр, назвавший где-то рококо «революцией на кошачьих лапах». Иногда думаешь, что многое в современном искусстве началось там.

Рококо опровергает барокко в самых важных его положениях. Барокко серьезно, даже когда играет. Рококо игриво, даже когда серьезно. Барокко про растворение в вере и про подчинение власти. Рококо выстраивает инкубатор равенства. Пространства барокко авторитарны, они тащат человека к алтарю и куполу или к трону (римский храм Иль Джезу или Версаль). В барочном дворце человек превращается в муравья по мере прохождения длинных золоченых анфилад, и когда вступает в тронный зал, то его уже не видно на сверкающем паркетном полу среди сотен зеркал. Барочный парк распоряжается природой, стрижет ее под гребенку и распределяет на мили вперед — сколько хватит глаз. Помещая в центре — дворец, а в центре дворца — властелина.

Рококо заменяет дворец — резиденцию, где хорошо казаться, но трудно жить — отелем, полупарадным — полуприватным городским особняком. Здесь анфилада, которая показывает гостю его положение по отношению к хозяину дома, спрессована до пары-тройки залов, а главным становится салон, предназначенный для общения. В процессе этого общения прямая монологическая речь королевского двора, регламентированная иерархией и этикетом, замещается плавно текущей импровизированной беседой, которая делает своих участников равными друг перед другом хотя бы, пока длится.

Интерьер рококо лишен подавляющих масштабов барокко. Это первый стиль демонстративного, но вместе с тем и настоящего комфорта, где удобство, а порой и роскошь стали частью обыденности (не забудем, что именно в начале XVIII века дала плоды экономическая политика Кольбера, и значительному числу французов сделались доступны предметы, прежде бывшие роскошью — часы, зеркала, картины).

Комнаты не велики, но и не малы. Их легко отапливать и свет заливает их сквозь высокие «французские» окна. И это не мистический свет барокко, который символизирует небесную или земную иерархию, а просто свет солнца, в котором нет тайны, и который светит всем одинаково.

Амалиенбург. Фото: И.Савватеева

Рококо нарочито играет, и долгое время казалось, что эта игра — порождение гедонизма, если не разврата, благо сюжеты рококо — все больше про любовь, а не войну. Но в каждой шутке есть лишь доля шутки. Если барокко стремится обмануть наши чувства и нередко заставляет перепутать нарисованную скульптуру с настоящей — как на очаге папы Карло, то рококо прямо говорит — я — искусство, я — подделка: трехмерные, влезающие в НАШЕ пространство, фигуры потолка Амалиенбурга нарочито посеребрены. Они не стремятся заставить нас поверить в свою реальность. Они просто реальны — как фикция. А это значит, что искусство перестает служить чему-то вне себя, и постепенно превращается в самодостаточный мир.

Рококо считается стилем развращенной аристократии. Это так и не так. Флиртующая (или чего хуже) публика, девочки, играющие с собачками или лежащими кверху круглыми попками — все это вроде бы только про чувственное наслаждение.

Скользящий волнистый орнамент — чтобы глаз не скучал. Это снова так и не так. Рококо поразительно близко философии сенсуализма, которая ставит жизнь души в зависимость от внешних, материальных, раздражителей, и признает постоянную смену раздражений залогом существования. Рококо всё про нюансы, оттенки, интонации. После него мы научились видеть и слышать тоньше, чувствовать острее и разнообразнее, придавать значение не тому — ЧТО говорится, а тому — КАК говорят.

Не случайно именно в эпоху рококо в Европе перестали бояться периодически обрушивающегося голода, стали жить дольше, а в удельном весе населения стало больше молодых людей. Человек — причем не только «верхние 10 тысяч», но и еще несколько десятков, что очень немало, вослед молодому Вольтеру, начал понимать, что «рай — это здесь». И что в жизни надо ценить не одно громадное счастье, а много маленьких счастий: petit bonheurs. Есть чему поучиться.

На фото: дворец Амалиенбург в Нимфенбургском парке Мюнхена, «Девочка с собачкой» Фрагонара.

Фото: Александр Иванов.

Другие материалы из рубрики «Багет» в газете «Германия Плюс»