. Армянский эфир на ладошках времени

Мы договорились встретиться с Ашотом Хачатряном в его мастерской. Зима 2010 в Петербурге выдалась очень морозной и снежной. Я вышла на Московский проспект — руки, ноги и нос замёрзли мгновенно. Кругом груды снега и льда, с крыш свисали огромные, страшные сосульки. Казалось, что с каждым вздохом замерзает всё внутри. Я пошла быстрее, нашла нужный дом, поднялась на последний этаж и, замёрзшая с ног до головы, зашла в мастерскую.

И в первые минуты даже не поняла, где я. Вдоль высоких окон — настоящий, живой, зелёный сад с фруктами, где растут гранаты, инжир, китайские розы, пальмы, кактусы. На столе, который сделан в виде палитры — румяные яблоки, аппетитные груши, орехи, красное вино. А на стенах — огненный пожар красного, обжигающий глаза и душу. Я попала на новую планету, в мир Ашота Хачатряна.

Ашот Хачатрян родился в Армении, стране, где горы, скрывающиеся в дымке, расколоты столетним ломом времени, где древней вязью Месропа Маштоца на хачкарах записана история древнего  народа, где в темных храмах Гехарда в полумраке живут легенды о великом прошлом и не очень радостном настоящем. Там он первый раз увидел картины Сарьяна, самого знаменитого армянского художника XX столетия. Познакомился с творчеством современника Аветисяна, трагически ушедшего из искусства и жизни, «красного» — красивого художника. У них он увидел свою Армению такой — расчлененной на пятна контрастов, где холодная дымка таинственным образом преобразуется в разбеги красного и зеленого.

Он взял в руки кисть, масло и начал писать свою Армению.

Она не узнаваема. Любой, кто побывал там хотя бы раз, скажет: «Это — не Армения!» И все, кто увидели картины Хачатряна скажут: «Да, это она, именно так я себе ее и представляю». Это — Армения, лишенная живописной плановости акдемического толка. Хачатряну важно все, все, что он считает Арменией, разместить на первом плане. Все важно — дома, женщины, храмы, балконы, окна, силуэты деревьев. Все собрать вместе. Все это — она, его страна. И арка, в которую видно синее небо и кусочек вздымающихся в будущее гор. Прорыв во внешний мир. Если хотите, эта картина говорит мне о настоящем Армении намного больше, чем многие газетные сообщения из Карабаха.

Или еще такая Армения.

Щедрая и трагическая земля со всеми атрибутами открытости и замкнутости: накрытый стол под колоколом, звонящем по жертвам Гюмри и Спитака. Земля, первой в мире признавшая христианство государственной религией и построившая ей свои первые храмы из красного туфа. Эчмиадзин, ставший символическим центром христианской Армении.

Но он уже очень давно живет в Питере, холодном северном городе, засыпанном лиловым снегом. И теплая Родина является ему в воспоминаниях или ароматах гранатового сада мастерской на Московском проспекте. Параджанов, Тертерян,  — эти великие армяне XX века «играли» с гранатом, священным фруктом солнечной земли, символом плодородия и вечности. Гранат, распахнувшийся навстречу солнцу на столе армянского двора, «переехал» в стеклянную мастерскую на Московском проспекте северного холодного города.

Он  растет в этой мастерской, цветет в положенное время нежным персиковым цветом, неожиданно превращаясь на полотнах Хачатряна  в брызги темного насыщенного красного. Он смело работает с этим цветом, очень сложным для живописца, грозящим каждую секунду превратиться в кровавый, тревожный, неспокойный, предупреждающий об опасности. Но красный, как никакой другой цвет, выражает состояние души.

«Красный — это цвет женщин, детей и радости. Красный цвет — самый лучший для глаз, так как от него расширяется зрачок, в то время как от чёрного он суживается.» — писал некто Массуди в 943 году, увидевший во время путешествия армянские шелковые ковры. Кармир — так называется этот цвет по-армянски. Секрет производства армянского пурпура или цирани хранился в тайне многие века. Это цвет армянских царей, предстающих перед римскими императорами. Это цвет араратской кошенили. Это цвет армянского флага во время похорон французского армянина Виктора Гюго.

Разгадал его загадки Ашот Хачатрян? В любом случае красный цвет им генетически унаследован. Его появление запрограммировано. Но он очень разный — его красный цвет.

В его более ранних работах идет сложная цветовая перекличка. В «Колоколах» — пестрая  цветовая палитра, и красный только пробивается наружу. А потом началось вытеснение всего «лишнего». Как у Паганини уменьшалось количество струн на скрипке, а он играл и играл свой концерт, так и Хачатрян постепенно освобождался от наслоений других цветов, не изгоняя, а предпочитая и освобождая, давая дорогу чистому красному. Так что кармир последнего времени — это и попытка решить сложную живописную задачу: красное на красном.

Она решается им в натюрмортах. Она концептуально рассматривается в абстрактных полотнах.

В «Красный натюрморт с гранатом» уже лишь всполохами врываются пятна зеленого или белого. Красный натюрморт стал вариациями на тему армянского церини и превратился в «симфонию в красном» в абстрактной композии «Огонь».

Смело, раскованно, почти нахально создает он живописную «Поэму огня», словно бросая перчатку другому великому огнепоклоннику Скрябину.  Нашел ли он свой цвет, свой язык или это — лишь очередной этап, покажет время.

Потому что Хачатрян -художник очень разный. С энтузиазмом углубляющийся  в исследования чисто живописных проблем, он отдает дань и традициям. Как-то мимоходом Ашот сказал: :«Натюрморт — моя привычка! Летом и осенью пишу цветы и фрукты, а зимой дописываю, вспоминая вкус, эмоции». И то что классические постановочные натюрморты вдруг решают еще и какие-то другие параллельные задачи, становятся воплощением поисков — черта мастера сложившегося.

Так же «между делом» в его творчестве появляются портреты.

Почти все они — автопортреты. Тема эта может стать отдельной частью экспозиции выставки или размышлений искусствоведов. Почему художник пишет автопортрет?

Почему он вновь и вновь возвращается к своему лицу, наблюдаемому ежедневно в зеркале? Какую весть хочет передать художник зрителю? Первые автопортреты Хачатряна относятся еще к «юношескому» этапу творчества — началу 1980-х годов.

Они наивны и подражательны (кто из нас не «играл» в Рембрандта?), они типичны , если хотите, в упрямой попытке юношества доказать свою зрелость.

А годы идут. Испаряются облачком эфира на ладошках времени. И каждый новый «автопортрет» становится очередной попыткой оторвать у времени кусок пространства, запечатлеть то, что предназначено исчезнуть. Вот он — ключ к пониманию автопортретов Хачатряна. Если выстроить их в очередь по мере создания, то отчетливо понимаешь, что не портретное сходство, не внутренние коллизии, не копание в себе, не новые морщинки на лице было изобразительной целью художника. Он пытался ухватить дух или память времени.

И тогда становится понятной композиция — снова все самое важное для него, символонесущее, «знаковое» выходит на первый и единственный план: лишенное объема тело превращается почти в «натур морта», а пестрый фон становится местом сражения контрастов. Автопортрет — он же портрет, портрет себя и других армян, Армении: типичные миндалевидные черные глаза — глаза соплеменников, свисающие над ними уголками брови, как горы, уходящие в небо и черная борода, скрывающая лицо, как символ вечно присутствующего в истории  страны какого-нибудь темного пятна. Автопортреты Хачатряна, как и натюрморты, и особенно как «исторические» пейзажи — это он и не он, Армения и не Армения. Это — вкус, запах и память.

Вот тут самое время произнести фразу, которая гордо звучала тридцать лет тому назад и вокруг которой строились замечательные концепции социалистического реалистического искусства. Фразу, которая потом исчезла из лексикона искусствоведов и как-то позорно ими замалчивалась как несуществующая.

Хачатрян — очень национальный художник.

Он — выдернутый корень древней земли, не поддержал эксперимента по пересадке на землю другую. Он просто выбрал для себя место другого проживания, воспользовавшись конституционным правом на свободу перемещения. В холодном имперском Питере он сохранил за собой право быть сыном маленькой и теплой страны. Он остался армянином, даже когда писал пейзажи средней полосы России. Серия работ, выполненная на Академической даче в 2000 году, изображающая типичные мотивы русского передвижничества, лишь только еще раз доказывает, что пишет он кистью и сердцем жителя гор, распластовывая русские березы во всю широту армянской палитры.

Я уходила в февральский зимний день из цветущего рая в холодную суровость питерской зимы. Но мне не было холодно: наверно, мне была дана в дорогу щедрость араратского солнца, запечатленного краской цирани…

3 марта 2010 г. в Большом зале Союза Художников в Санкт-Петербурге открывается выставка работ Ашота Хачатряна. Это не просто творческий отчет художника, а признание в любви к великому искусству живописи и свидетельство неустанного труда.

Другие материалы из рубрики «Багет» в газете «Германия Плюс»