. Синий пейзаж

1.

Сейчас появится один старый знакомый, ведающий от искусства, деньгу по мелочам сшибает… да, неважно, на него не отвлекаюсь…

Рассказы Федора Севера. Живопись Татьяны Скорлупкиной

Рассказы Федора Севера. Живопись Татьяны Скорлупкиной

Раньше если и маячил покупатель или кто с заказом, или даже так: «Иван, ко мне завтра коллекционер придёт, хочешь, к тебе затащу?» Ну что за дурацкий вопрос! Мечтаю, конечно, жду с нетерпением и посуду перед этим, хлам уберу, краску, окурки там! Что-то даже бегал, покупал чай-кофе гостей ублажить, только чтобы понравиться! Нервничал, потел, работы перевешивал, со стеллажей целую кучу папок сдёргивал в надежде что-нибудь продать. Намечал, сколько заработаю, далёкие мечты устремлялись куда-то в другую жизнь. Я тогда даже всякие хитрости придумывал: как будто всё у меня по безумной цене! И так небрежно показывал свою экспозицию — привычное, мол, дело! А тут неожиданно на козырную вещь вдруг падал в разы, и небрежно: «Эту? Сами видите! Ну можно повозиться, переделать». Покупатель очень удивлялся, даже профессионалы поднимали бровь: вот ведь осёл (про меня) — хорошая картина, а задарма! Многие ловились на простецкую удочку, хотя бы из жадности, и работа — да удачная, да, красивая, да, выигрышная, но уже трафаретная из-за многократного повтора — бережно заворачивалась и уносилась, побыстрее от вздорного художника, пока тот не передумал! А теперь? Теперь точно огрубел, никуда не бегаю, разговор про тех, кто картины копит, не трогает. Старый стал. Погас. Не жду ничего волшебного! Продалось — хорошо, продалось хорошо — ещё лучше, не продалось — нехорошо, но на то, что «ещё лучше», можно пожить некоторое время. Вот так.

А, звонит, предупреждал, что по делу… поглядим, чего надо…

Вошёл манерно одетый человек, по-приятельски обнял художника, сразу напросился угоститься кофейком и срочно покурить.

— А то всё никак, сейчас же везде позапрещали. Иван, скажу про главное — мне нужен пейзаж с маками, у тебя что-нибудь есть?

— Вопросом удивляешь! С макаками есть, обнажёнка, уголь, смешанная техника.

— Не-е, голых нюшек оставь себе, графика не подходит, куплю три работы, одну надо с цветами. Покажи, пожалуйста, последние акварели, если не сложно.

— Там ведь в основном чёрная вода, снег. Я летом на этюды не хожу.

— Знаю, знаю, на панели палтреты делаешь.

— Не смешно, дир-рижёр, нормальная профессия, хорошие деньги, что-то да накапает. И не ёрничай. У тебя твой счет, а у меня свой коленкор.

— Не обижайся, Ваня, я тебя ценю!

— Да, да, ценишь, оцениваешь как вещь, по квадратным сантиметрам. Ну посмотри, что ли. Это свежая апрельская папка.

Прокуренным жёлтым пальцем искусствовед старательно подцепляет листы, на которых в разных состояниях река, снег, оголённая местами земля, прозрачные планы, бледное северное солнце. Почти всё написано в Лендуловском* заповеднике, в часе езды от Финбана*. Тем не менее пейзажи разные: цветные или монохромные, светлые, туманные или жёсткие по тону, иногда даже мрачные.

— Иван, возьми меня как-нибудь с собой, просто не верится, что рядом с Питером такие клёвые места.

— Подумаю. Но мы вообще-то не гуляем, друг… холодно, по-специальному одеваемся. У нас поэзия простая: кисти, краски, стул, бумага, нож, палитра, кружка, фляга.

Так-то. А в ней водка, а чаще сам чистейший. Ползаем с места на место, вроде уже весна, а от снега тянет, одной одеждой не согреться.

— Вот эту возьму. Синий красивый тут, тени обалденно получились. Но много не дам, я жадный.

— Эта акварель… как ты, искусствовед хренов, в душу всегда залезаешь, прямо видишь: что мне самому нравится, то и утаскиваешь!

— Ага, анализирую, смотрю, что там Иван отдавать не хочет! Ладно, я беру точно этот синий пейзаж с тенями, маки не надо, у меня есть где на примете. Сто долларов.

— Что сто? Триста!

— Это ведь этюд, не картина, ты их делаешь пачками!

— Ну, и бери другую. Сразу понятно, что превосходный лист получился… о господи, терпеть не могу такие разговоры, прямо раздражает, когда мерят по сантиметрам, по выжатой краске… и всё тебе кажется просто, за не фиг делать: «Ведь акварель, ля-ля, так несерьёзно и легко, ля-ля!» Ничего продавать не буду. Не обеднею, иди к… своим м-макам!

— Забываешься ты, Иван, я тебе как другу, помочь думал…

— Да и помог, даже спас, а то я хотел было…

На несколько секунд стал слышен капающий на улице дождь. Иван старательно запихивал своё самолюбие и рассуждал, чего это он так занервничал, давно пора привыкнуть, всё как всегда, но выпить прямо сейчас не помешало бы. Успокоив нервы, предложил:

— Давай к завтраку за твой мизер копию сделаю!

— Вот и чудесненько, а я выберу, ху из ху, — какая больше понравится, ту и возьму, так?

— Да, щедрейший человечище всех времён, так-так.

Мне казалось, что легко подмахну повтор за полчаса! Я практиковал такие пассажи… продам и, якобы надо дооформить что-то, сделаю ночью копию, а оригинал у меня! Иногда честно предлагал по такой схеме в полцены. По-всякому крутился…

Репортаж о Федоре Севере из «Царской ложи»

2.

Мы с Сашей обычно встречались во втором вагоне от головы поезда. Он, довольно худощавый, длинный, на этюды напяливал кучу одежды, мёрз сильно, в рюкзаке вёз пачку газет, за день несколько раз перематывал ими ноги на манер портянок и полиэтилен с пупырышками брал, если надо, запихивал его в штаны, чтоб яйца не отморозить.

Ездили мы по будням, понятно, уже в плюс, но даже случайное апрельское солнце не спасало от постепенно забирающегося холода. Я покупал водку, а спирт всегда был Сашин, он не жалел, сам, правда, пил умеренно; ещё он с удовольствием поедал мои бутерброды, а свои мне отдавал. Так по-детски, мол, чужие вкуснее. Нормальный каприз, не противный.

Весной, в конце марта-апреле, я запросто ему звонил, и начинался наш «сезон». Саша был моим учителем. Это я так считал, а ему было плевать. Он легко рассказывал о всяких своих приёмах и тайнах в акварели, не жабился. Обычно ведь художник не говорит, как у него тот или иной манер получается, а Саша был профессиональным учителем, он на полгода уезжал в Массачусетс и преподавал там пенсионеркам акварель. По его рассказам, к нему просто очередь тёток стояла. Понятно, парень красивый, что-то нерусское у него в крови: кожа белая, такое сочетание вообще-то обалденное, волосы рыжие, в хвост сзади завязывал, и глаза серые, и не такие стеклянно-пустые, а как будто меняющиеся от освещения — то они почти синие, а то в них отражалась тёмная вода.

Да, на такого мужика женщины точно падают! Замечал, как они оборачивались, несмотря на его грубые керзачи, складной стул на шее, ну и всякое прочее, скажем, несколько странного вида. А так, в жизни, из-за мотания туда-сюда или непонятно почему, подруги у него не было. Рассказывал как-то, что нашёл одну «жену» в творческом кафе, художницу.  Вначале очень доволен был, а вскоре надо было уезжать, её оставил в своей квартире, а по приезде… можно догадаться… он-то привык, чтобы чистота… Педант! У него и красочки всегда аккуратненько, чистые, и кисточки в бумагу завёрнуты для формы, и карандашики. Когда работает, никогда не запачкается, а тут… приезжаю, говорит, грязюка, трусы валяются, бутылки, наводящие на разные мысли, тюбики не закручены, один мой холст испорчен, проткнут, вообще гадость, на фиг такая жена! Лучше уж что-то временное. А вообще видно, что он зациклен на работе. Акварелист он исключительный, материал чувствует, техника превосходная. Я ничего подобного нигде не видел. Мне ужасно повезло, что мы вместе рисуем, да и вообще что такой художник со мной общается. Приезжаем, километра три пройдём — и уже на месте. В этой роще, где мы рисуем, гигантские лиственницы, ещё при Петре посаженные, нигде таких больше не встречал. Ещё там речка бешеная, несётся по склону и уже взломала лёд, а вот этот контраст нам и нужен: белый снег, чёрная вода, камни, ледяные глыбы, рыжие ржавые отражения. Постепенно к середине мая всё тает — классно! Деревья, кусты цветные, ещё прозрачные, и вторые планы видны. Я могу часами рассказывать об этом, нравится мне это время. И земля сначала тянет сыростью, а постепенно набирает тепло и начинает дышать, и пахнет уже всё по-другому: ожившей хвоей, старым листом, жуками какими-то, может, и зверями.

Я всегда сажусь сзади него и подсматриваю. Он не злится, что я слизываю, даже комментирует и советует, как кисть смочить, какую взять, когда отжать, как бумагу наклонить, чтобы красиво краска текла. У меня поэтому тоже неплохо получается. Но сам никогда так бы не научился! Без него торчал бы в мастерской, лил тушь, тёр уголь, мазал портреты, композиции всякие в своей агрессивной манере. А тут…! Саша открыл мне совершенно невероятный мир, я даже и не знал, что весна — это не только городские раскисшие сопли, промокшие ботинки и пылящая взвесь нечистой, ещё мёртвой земли с оттаявшим прошлогодним мусором.

Да, я всегда сидел за ним. И этот синий пейзаж — тот, который искусствовед сразу заметил, очень удачный! Снег просто обжигает тёплыми пятнами, тени ультрамариновые, сильные, такой яркий ритм создают, и солнце из-за лиственниц…

Зря я поторопился с обещанием, спрашивается, каким образом успею к утру? Как можно вернуться в состояние, когда зрение, обоняние, большой личный опыт делают то, что не поддаётся никакому повтору? Почему все обалдевают от Сашиных работ? Почему от них идёт такая сила? В чём секрет? На его выставках всегда полно народу, кажется, весь город приходит посмотреть, и покупают всё. В его же громадной квартире и собственных работ нет, только студенческие и чужие… покупает у других художников, наверное, чтобы помочь, а может, коллекцию делает…

в Америке, говорит, у него много картин и рисунков его друзей. Какая у него там иная жизнь? Почему совсем не уезжает? Чего ему здесь? Ладно, не моё дело.

На большом планшете с натянутым торшоном крашу сразу четыре варианта копии, мягким флейцем повторяю каждое движение кисти, но не то, всё не то, абсолютно другая работа!

Репортаж о Федоре Севере из «Царской ложи»

3.

Когда мы возвращались с этюдов, на обратном пути, в вагоне, как правило, пассажиров почти не было, и он расставлял свои этюды на сиденье и оценивал их уже вроде со стороны. Неудачных, на мой взгляд, не было, а он что-то видел, что-то его не устраивало, и рвал работу на части. Ничего себе, с какой лёгкостью уничтожалось то, над чем другой художник бы трясся. Мне не отдавал, ни разу не удалось спасти забракованное. Только вот синий этот пейзаж…

В тот день, он недавно прилетел оттуда, это прямо написано у него на лице. Такая кислятина! Таможня, зона, совок грязный. Да, грустнота! Думаю, у всех первый момент на нашей земле вызывает печаль. Не хочется привыкать ко всему такому. А Саша, похоже, в мыслях ещё был где-то в своём далёком доме… не знаю, не будешь же лезть, чего копать, если не просят. Мы тогда за день сильно устали, промёрзли смертельно, водка ни черта не согрела. К вечеру заморосило, краска стала растекаться, мы удочки свернули, доделили ещё фляжку и молча, под задувание ветра, каждый со своими мыслями энергично потопали на перрон. А в вагоне уже это и произошло. Вспоминаю всё — и температура подскакивает.

Да, в тот день Саша был подавлен с самого начала. И после этой промозглой погоды — грязные окна, вонючие тамбуры… а, что продолжать! Он сидел, полудремал, нервно вздрагивал при очередном лязгающем тормозе. Иногда смотрел сквозь меня в какие-то свои воспоминания. Казался совсем незнакомым человеком со своим захлопнутым пространством, куда мало кто допускается. Он там пребывал в полном одиночестве и вдруг, будто стряхнув с себя сон, посмотрел на меня внимательно, вроде извиняясь за долгое «отсутствие»,а я… я вдруг неожиданно дотронулся до него. Так, провёл пальцем по тыльной стороне его ладони. Я это сделал, не знаю почему, наверное, чтобы проникнуть за некий разделяющий нас барьер или просто импульсивно. Может быть, это была попытка удержать его внимание или вывести из грустного состояния. Правда, не знаю, я много раз следил за его рукой, удивлялся невесомости или плотности движения, повторял тот или иной нажим кисти… Так вот, а он возьми и накрой мою руку своей… и посмотрел на меня, правда, я не ошибся, глазами самой ласковой женщины! Что-то я вообще ни фига не понял, но вспотел невероятно, и мозг поплыл от дикого чувства — смеси то ли стыда, то ли какого-то непонятного желания. Ну чего я могу делать или не делать?! Стало ясно только, что попал я не в свой лабиринт и запутываюсь. Я же… да, у меня… всё у меня поверхностно, от случая к случаю, воображение богатое, могу и без женщины какое-то время, но это-то что? Ничего не понимая, благо в вагоне почти никого не было, я повторял и повторял это моё движение. Руки у него были сильные, от воды и холода немного кололись цыпки, я смочил палец слюной и прорисовал его набрякшую извилистую вену. А он спросил:

— Что ты делаешь?

Оп-па, вопрос правильный. Что я делаю!? Господи, какая дичь в голове, ну не от спирта же. Что я делаю? Я… я ласкаю мужскую руку. При этом одна некоторая часть меня говорит, что другая моя часть вышла из строя, испортилась. Не знаю, что нахлынуло — невероятное уважение к его личности, к таланту, его щедрости или длительная фиксация внимания? Вообще непонятно, чего я желал: прижиматься губами к его руке в знак уважения к человеку, много мне давшему, или что-то иное? Кто бы видел! У нас произошёл некоторый сдержанный обмен странными ласками. Он смотрел на меня, смотрел, смотрел, наверное, как на идиота, но по правде, снисхождения не чувствовалось, наоборот, он мягко перебрался к моему лицу и стал просто волшебно гладить своей чуть шершавой ладонью… Ещё в принципе можно как-то всё остановить, на фиг такой поворот, что дальше? Умник, раньше чем думал? Трезвые, конвульсивные мысли наблюдателя постепенно заглушались всё большим и большим жаром, который исходил прямо из моего эпицентра.

Колёса стучат, вагон грязный, а два мужика занимаются любовью. Стоп. Я нормальный, нормальный, нормальный… я отстранился, надеясь, что это так, всё в знак почтения или даже преклонения перед гением или… там… перед учителем. Целая толпа комплексов полезла разгребаться с проблемой. Синкопами прыгали оправдания — нет, да!

У Саши ямка на шее мягко обрывалась в пропасть расстёгнутой фланелевой рубахи. Что со мной? Может быть, у меня мозг переохладился? Может быть, у меня нервный срыв или инфекция одиночества? Вчера я головой ударился об косяк, когда выходил! Точно! Это воображаемая замена желаемого! У меня очень, очень давно никого не было!

Кожа под пальцами была изумительно нежная, и я губами дотронулся до его почти детского соска. Я его поцеловал. Да, так и поцеловал. Да, очень микроскопический. Да, всё плоско, да, обыкновенно. У мужика и должно быть всё плоско, примитивно и ни о чём. Чтобы желать было нечего! Твёрдо, накачано, рационально, лежи, стой, беги, борись, въябывай и еби. Наверное, это от холода… я же пластическую анатомию изучал…

Сердце колошматило бешено, и такое жуткое ощущение было, что мне давно этого хотелось. А чего хотелось? Как это всё выглядит? Да, это не фальшь, это не случайность, я действительно от прикосновения покрылся мурашками. То, что давно было запихано куда-то глубоко внутрь, взорвалось одним-единственным желанием. Мы были в пустом вагоне… два человека, два ребёнка…

4.

В пятницу, по прогнозу, солнце, договорились о времени, ехали в переполненном вагоне. 45 минут смотрели друг на друга и разговаривали глазами. Беседовали очень серьёзно и много чего успели сказать. Уже на месте, после молчаливой дороги, Саша разложил стул, достал краски, смочил бумагу, отхлебнул водки. Да, сидит и ничего не делает, смотрит, как я крашу этюд…

— Возьми-ка здесь синим кобальтом, попробуй. Смотри, бумага уже подсыхает, поймай момент и сухой кистью проведи, она съест краску, теперь видишь, как естественно поэтому деревья вписались.

— Спасибо, а ты лучше оставь-ка фляжечку в покое, а то кисть выронишь.

Хорошая работа у меня получается. Я, похоже, под впечатлением от всего такого, взбудоражен страшно, краска ложится энергичными мазками, отражение в воде даже немного зловещее, палёно-чёрное. Да, классно выходит.

— Ты чего сидишь, не рисуешь?

— Солнце жду! У меня там сейчас хорошо, тепло уже!

— Зачем ты в совке, уехать ведь можешь, а ты тут — мёрзнешь, газетами обкладываешься, водку пьёшь?

Саша ничего не ответил, набрал только полную кисть жёлтой и шмяк мне прямо посередине на лист.

— Вот и солнце!

Я оторопел, ошалел, так не бывает, вот неуважение, взрослый мужик, а балуется как ненормальный.

— Ты чего?

У меня на лице, похоже, было такое недоумение, что Саша рассмеялся, вскочил, решил меня добить и ещё солнечных кругов наляпал. Вот дьявол, теперь ему красота! Понятно, работа конченая, можно выкинуть в помойку. Я перевёл на него раскаленный взгляд, вмазать так хотелось! И увидел… что никакое самое великое творение в мире не сравнится с тем тёплым светом, который исходил от его улыбки. Он был доволен, он радовался как ребёнок. Мама мия, что мы делали дальше! Какие там этюды. На хрен этюды! Мы гонялись друг за другом, как молодые звери, крупные, неуклюжие, ломали кусты, поднимали в воздух ворох старых листьев, кувыркались в овраг с ещё лежавшим на дне снегом, кидались шишками, дрались в шутку и почти всерьёз. Я его пытался завалить, а он сильный, ловко меня подсекал, прижимал к земле, и я уже задыхался от смеха. А он как бы зависал надо мной в воздухе, что-то говорил на английском, хоть и непонятное, а потом опускал своё лицо и касался моих глаз, губ….

В тот день мы сошли с ума.

А перед отъездом, тогда, в самом конце, он мне говорит:

— Давай нарисуй хоть что-нибудь, зря, что ли, съездили?

— Да брось ты, издеваешься? Я уже сделал утром один солнечный этюд. Хватит.

Саша рассмеялся:

— Ладно, вместе нарисуем.

Он открыл коробку с красками, черпанул воды.

— Садись, сейчас особенно красиво, смотри, как солнце проедает стволы!

По правде, состояние необыкновенное, но скорее эта фраза про то, что творилось внутри меня. Он сел вплотную сзади, обнял меня коленями, взял мою руку в свою — так учат ребёнка, и такое вот совместное получилось у нас рисование! Это, наверное, единственная в мире работа, написанная сразу, единовременно двумя художниками. Да, понятно, что это он, но рука-то моя! Оттого что я дёргался, что-то сам пытался, а он смеялся, зажимал до боли мою кисть, дышал мне в шею, линии ложились криво, краска затекала непредсказуемо-красиво, и получился необыкновенный лист: вечер, последние солнечные лучи и ритмичные синие тени. Тогда я даже и не понял, что это за работа, только когда приехал домой…

5.

Копию-то сделать надо! Уже под утро, спать хотелось до изнеможения, а я всё пытался сделать лучше, сделать так же, хоть немного похоже… но закапывался и закапывался… даже принципиально меня зажало повторить, но абсолютно ни-че-го! И синюю так же брал, и меру тёплого, и холодного тебе, и воды — а и ладно, к чёрту антимонии! Набрал полную кисть жёлтой краски и стал портить все эти мои жалкие бездарные копии, и на каждой работе ложилось и множилось солнце. Я устал. Нельзя касаться, нельзя, этот этюд — заветный, непродажный, неповторимый, и всё! Да и не мой он вообще! Рука моя, кровь — нет! А переливание сделать не удастся! Уже под утро, я чах на кухне, с пересохшими от усталости глазами, пил кофе с добавлением алкогольной зависимости и думал о многом, о всяком… Саша мне очень дорог. Как тайная, добрая, дорогая мечта. И поэтому почти нереальная. И этот синий этюд тоже. А искусствоведу нужны маки…

Другие публикации в рубрике «Литература»: