. Стив Фуллер. Оправдана ли цена академической свободы?

УОРИК, ВЕЛИКОБРИТАНИЯ. Можно ли себе позволить академическую свободу во время экономического кризиса? Это было темой для обсуждения на состоявшейся в этом году ежегодной процедуре подписания Великой хартии вольностей университетов в Болонском университете, который считается матерью всех университетов.

Великая хартия является наиболее четким заявлением в мире принципов поощрения и защиты университетской автономии. За последние двадцать лет ее подписали около 700 высших учебных заведений на всех континентах. Тем не менее, остается ноющая мысль, что университеты сегодня купаются в роскоши, когда обычные люди пытаются свести концы с концами.

Для беспокойства всегда были причины. В прошлом, университеты были созданы во времена изобилия, как правило, чтобы поощрять людей думать не только о своих неотложных потребностях для выживания, но также о более поучительных духовных или национальных целях. Почти 50 лет назад склонный к статистическим обобщениям историк науки Дерек де Солла Прайс, заметил, что лучшим показателем производительности академических исследований является энергопотребление страны на душу населения: они неразрывно связаны.

Это едва ли удивительно. С чисто экономической точки зрения академическая свобода требует относительного иммунитета от затрат, независимо от того, вытекают ли они вследствие проб и ошибок, экспериментов или более радикальных задач, требующих изменения статус-кво. Но должны ли сейчас университеты уменьшить свои потребности в целях удовлетворения потребностей общества в целом, и не в последнюю очередь в отношении уровня выбросов углекислого газа?

Если университеты должны оставаться университетами в том смысле, как это первоначально установили болонские адвокаты, то ответ будет отрицательным. Кроме того, это не ущемляет экономику. Экономия за счет эффективности научных кругов происходит по нисходящей линии от деятельности самих университетов. Более того, университеты, наверное, наиболее последовательно производят продукты долгосрочных капиталовложений, особенно если кто-то склонен думать о социальных и экономических «инвестициях» в том же понимании.

В конце концов, уникальная миссия университетов заключается в производстве знаний как общественного блага. Новые знания, вырабатываемые оригинальными исследованиями, являются примером формирования социального капитала. Это связано с совместной работой над проектами ученых и инвесторов, которая направлена на повышение конкурентных преимуществ каждого из них в своих областях.

На данном этапе знания являются просто интеллектуальной собственностью, доступ к которой имеют клиенты, которые платят. Но университеты также имеют институциональный мандат на преподавание. Это является толчком к тому, чтобы делать знания более широко доступными, нарушая тем самым фактическую монополию, которой бы в противном случае пользовались бы исследователи и их спонсоры. Фраза Иосифа Шумпетера «творческое разрушение», его определение предпринимательской деятельности, удачно описывает этот процесс.

После того как обучение уменьшает, если не исключает оригинальные конкурентные преимущества, связанные с частью исследования, ученые и их спонсоры вынуждены искать новые источники преимуществ за счет получения новых знаний. В этом процессе широкая публика ‑ те, кто не участвует в непосредственном производстве новых знаний — получают пользу от аудиторных занятий. В этом смысле, центр университета расположен в его комитете по составлению учебного плана ‑ как механизме, посредством которого исследования регулярно переводятся в обучение, создавая новые циклы творческого разрушения.

Менеджеры, настроенные на эффективность знаний, сегодня говорят о том, что сама идея университета как места, где те же люди производят и распространяют знания ‑ это возврат к средневековью. Таким образом, считается, что преподавание наиболее эффективно он-лайн, а исследования лучше проходят в специальных «научных парках».

Но, в то время как смысл «эффективности», который привлекал нищие христианские ордены, доминиканцев и францисканцев, для комплектации оригинальных университетов был совсем другим, сегодня он уже не актуален. Доминиканцы и францисканцы буквально жили подаяниями ‑ то есть зависели от различных источников дохода, чей возврат какому-либо конкретному инвестору всегда была неясным. Самостоятельность этих орденов основывалась на проверенной долгосрочной способности сделать больше, чем ожидалось, относительно того, что им было предоставлено.

Латинское слово, обозначающее эту способность, было «povertas», или «бедность» на английском языке. Хотя слово не сохранило своей первоначальной добродетельной коннотации, мы по-прежнему тепло воспринимаем виртуозность «делать большее из меньшего». В случае университета, это означает обеспечение доступа к знаниям для учащихся, которым не хватает интеллектуальных, политических или финансовых ресурсов, которые могли бы помочь им производить знания для себя. Университеты выполняют свои естественные экономические функции, когда ученые говорят и пишут прямо, избегают жаргона, представляют свои идеи в альтернативных медийных и стрессовых приложениях к доменам, которые не относятся к самим ученым.

В этом смысле ученые способствуют тому, чтобы знания делали максимальную работу с минимальными затратами для ее получателей. Вкратце, университеты оправдывают свою цену, если студентам становится легче усваивать академические знания, чем это изначально было для самих ученых.

Стив Фуллер — профессор социологии в Университете Уорика.

Copyright: Project Syndicate/Institute for Human Sciences, 2010.
www.projectsyndicate.org
Перевод с английского — Татьяна Грибова

Последние публикации рубрики «Новости и политика»: