. Письмо ушедшему поэту (Памяти Ольги Бешенковской)

А.В.МАКЕДОНОВУ

Мы нараспев дышали Мандельштамом,
Почти гордясь припухлостью желез…
И жизнь была бездарностью и срамом,
Когда текла без мужественных слез.

Дорогая Оля, пишу это письмо 17 июля, в день, когда тебе бы исполнилось 62 года. жуткая дата, в юности казавшаяся совершенно невозможной для нас. Мы тогда очень спешили, хотели много успеть, но жить собирались вечно и быть всегда молодыми. Увы! Мы тоже стареем и смертны, как все.  Но ты никогда не была как все, на протяжении тех лет, что я тебя знала и наблюдала, хотя у нас были достаточно редкие встречи, особенно последние годы, ты всегда была сама собой, и мне даже казалось, что внешне ты совсем не меняешься. Последняя очная встреча произошла уже здесь, в Германии, примерно в 2004 году. Я только приехала жить в Мюнхен, ты уже давно жила в Штутгарте, в Толстовской библиотеке был объявлен поэтический вечер с твоим участием, и я пошла повидаться. Встреча была короткой, тебя все время отвлекали разные нуждающиеся в тебе люди (так вообще-то было всегда), ты только успела сказать мне, что в Питер сейчас почти не ездишь по материальным соображениям «сигареты стали такие дорогие, что денег хватает только на них», а ведь раньше не один раз за год появлялась в родном городе. Всегда организовывались поэтические вечера, на некоторые я приходила. Было интересно послушать новые стихи, они всегда были, рассказы о жизни в Германии, о поездках в другие страны, да и вообще о жизни в твоем восприятии. Еще в эту нашу последнюю встречу ты мне показалась грустной, оживилась ненадолго, когда стала приглашать меня в гости и обрадовалась, когда я пообещала это сделать в ближайшее время. Да так и не собралась и очень себя сейчас корю за это. Возможно, мне бы удалось тебя порадовать более длительным общением, общими приятными воспоминаниями, еще как-то (все же психологи умеют отвлекать людей от плохого настроения, хотя с близкими это не всегда получается), но не случилось. А ты мне тогда показалась грустной, чем-то расстроенной и уставшей. Глаза так не горели, и не было столько энергии в движениях, разговоре, как это было всегда с тобой. Правда, я не дождалась чтения стихов, возможно, в этом священнодействии я бы увидела обычную, хорошо знакомую с юношеских лет, Олю.

Близкими подругами с Олей мы не были, но стояли по обе стороны самой близкой подруги моей и Олиной, поэтому часто встречались в доме нашей подруги. Все мы были тогда студентами, мы с подругой учились на только что образованном и очень модном факультете психологии Университета, Оля на журналистике. Еще вместе с подругой они посещали со школьных лет кружок поэзии, и там вместе с их третьим близким другом, считались лучшими. Но в наших встречах царила тогда не поэзия, а психология, человекопознание. Нам немедленно хотелось на практике проверить все, чему нас обучают, и Оля, как и все вокруг нас, часто бывала нашим подопытным кроликом. С присущим ей всегда скептицизмом относилась она к нашим потугам, каких только глубинных пластов личности мы не пытались затронуть и вытащить наружу, из подсознательного в сознание для всеобщего обозрения. Оля, как и другие наши друзья, только посмеивалась. Но всем было интересно и весело. До стихов дело тоже доходило. Как же без них! Мы и по ним пытались составлять профиль личности написавшего и нашими заключениями вызывали чаще всего просто взрывы хохота. И вот тогда Оля сказала такое, что я запомнила надолго, а потом, когда стала профессиональным психологом, оценила всю мудрость и правильность сказанного ею. Вы, сказала она нам, не то делаете. Ведь гораздо легче чтобы узнать человека и понять что-то о нем, это просто посмотреть ему в глаза и послушать, как и что он говорит. Мы бросились ожесточенно спорить, аргументы были из наших учебников: человек маскирует свои истинные мысли и переживания, вербальная система служит этой маскировке, надо вытаскивать то, что задвигается в глубину бессознательного и тогда будет все понятно. И вообще, единица измерения поведения человека — поступок, а не глаза, слова и пр. На что Оля, не утруждая себя спорами с нами, продолжала говорить о таких вещах как интуиция, эмпатия, умение понимать жесты и взгляды — вот это, по ее мнению, должно быть в арсенале психолога, а не формализованные методики и проективные тесты. Спор наш так ничем не закончился, но время показало скорее правоту Оли, чем нашу. Многие мои коллеги, да и я сама, давно забросили так любимые в юности тесты, и работаем на основе собственного опыта и тех знаний о человеке, которые приобрели за прошедшие годы.

Дорогая Оля! Оставшиеся жить всегда испытывают чувство вины перед ушедшими. После той встречи в библиотеке в Мюнхене мы больше не виделись, хотя я несколько раз пыталась звонить, но всегда попадала на автоответчик, с которыми разговаривать не люблю. Я часто наталкивалась на тебя в русскоязычной печати, видела, что ты много и успешно работаешь. Об этом же рассказывала наша петербургская подруга. Но у меня не выходили из головы твои грустные глаза и то подавленное настроение, которое я заметила при нашей встрече. Я ничего не знала про твою травлю, узнала об этом уже после твоей кончины. Если бы раньше ,может, мне как-то бы удалось поддержать тебя, чем-то помочь. Но поздно. Наше последнее общение было уже незадолго до твоей смерти. Наша подруга долго ничего про тебя не знала и попросила меня созвониться с тобой. В этот раз я дозвонилась. На вопрос «как дела» ты очень спокойно сообщила мне о своей болезни, четко и совершенно эмоционально отстраненно. Моя первая реплика была «Ну вот, докурилась», на что ты ответила, что врачи видят причину не в этом и курить ты не бросаешь. Господи, — сказала я, — Оля, что теперь делать? Как что? Заканчивать все земные дела, времени осталось мало. Потом ты попросила меня сообщить нашей подруге самой о твоих новостях. С подругой мы поплакали в телефон, что еще мы могли. Через некоторое время Оля позвонила мне сама и попросила привести тираж ее новой книжки из Петербурга. Ко мне как раз собиралась приезжать знакомая, и она все эти книги привезла (синенькая книжечка), я отправила их по почте Оле. 2 книги она просила оставить в Мюнхене — 1 мне, 1 — в Толстовскую библиотеку.

Оля, Оля… Вот уже 4 года, как тебя нет. Но поэты не уходят бесследно, их жизнь продолжается после смерти и не менее яркая, чем при жизни. Прошло несколько вечеров памяти о тебе, на некоторых я присутствовала. Запомнились два — вечер в Констанце и у нас в Мюнхене, в Толстовской библиотеке . Было очень тепло и душевно, выступали люди, любящие и ценящие твои стихи, уважающие и почитающие тебя. Тебе бы точно понравилось! У тебя замечательный муж, он занимается твоим архивом, часть его уже отдал в хорошие руки. Уверена, что ни одна твоя записочка, стихотворение не пропадут и увидят свет. У тебя много искренних приверженцев среди любителей поэзии, для них ты будешь всегда жива. А для нас же, твоих друзей, ты и не уходила. Я недавно была в нашем родном городе, встречалась с нашими друзьями юности и, как всегда, среди множества обсуждаемых и дискутируемых тем, о поэте и человеке Оле Бешенковской говорилось много. Для нас ты жива, Олечка, и пока живы мы, ты здесь, в этом мире.

Твоя Людмила Горнштейн

Другие письма читателей: