. Фаршированные коты Яна Антонышева

Ян Антонышев. Художник из Питера. Член группы «Старый город». Биография, собственно, в эти короткие строчки и укладывается. Потому что дальше следует судьба живописная. Как иллюстрация к жизни. Можно называть это «принципом акына» — что вижу, то пою. А можно обозначить как широкий интерес к окружающему городскому и жизненному пространству.

У него – совсем короткие годы становления. Родился в 1965 году в довольно молодом Ленинграде, чтобы через 16 лет создать там художественную группу «Старый город». В 1985 закончил отделение реставрации Художественного училища им. Серова. Был профессиональный интерес к старым вещам и прошлым эпохам. Но поставленный перед выбором – остаться реставратором, реаниматором украденных у прошлого вещей, или сохранить ясность мышления и острый глаз для обнаружения того немногочисленного старого, что все еще теплилось в его нарочито молодом городе, Ян целеустремленно выбрал второе. И посвятил себя старым домам, которые тогда один за другим шли на реконструкцию — на радость жильцам, для которых романтика прошлого не компенсировала отсутствие лифта и теплой воды. Из них уезжали люди в новые спальные районы, навсегда оставляя на Васильевском и Петроградской свои сердца. Эти дома были наполнены человеческими историями, которые постепенно стали живописными мифами Яна: в коммуналках старого Питера случались удивительные вещи — из пелены и праха росли нежные цветы любви, а по давно заасфальтированному двору бегали непростые коты и странные собаки – вроде как не коты, и не собаки вовсе…

Ян Антонышев.

Ян Антонышев.

Вот только увидеть это могли немногие. Ян, которому по долгу его первой службы полагалось снимать слои – сначала лак, потом краску, чтобы обнажить первозданное, в своих картинах попытался их объединить, спаять: в коллажах-мозаиках запечатлеть все наслоения, потемнения и пожелтения. И на свет рождались удивительные картинки. Его город вроде всем знакомый, но все-таки не такой, каким кажется. Он уже тогда затаился в странных местах, которые словно жили под чужими именами, чтобы схорониться от современности. Любимый им Апраксин двор и не двор вовсе, а странный «городок в табакерке», переходы и закоулки, подвалы и чердаки, в которых все еще живут – кажется – те прохожие, которые не заметили полоумного студента, упавшего на колени посреди Сенной, но зато побожатся, что видели, как проезжает в карете нос в вицмундире (так он до сих пор и ездит взад-вперед, и городовые останавливают экипажи, чтобы пропустить государственного человека). А улица Репина – наверное, самая странная из улиц города, самая непетербургская – узенькая и зубчатая, вся состоящая из задних дворов. Время там встало, увязло в волнистой булыжной мостовой, застряло в узких щелях между домами, куда не заглядывает худосочное светило. И оттого еще ощутимее осыпающаяся штукатурка и плесень, которые там будут всегда – зовись это место Песочным, Соловьевским переулками или улицей великого русского художника, однажды учившегося по соседству. И как же не быть ей такой, если она по сей день молчит об ужасе, о сбывшемся проклятье царицы Авдотьи – в зиму сорок первого года здесь складывали смерзшиеся тела жителей соседних кварталов. В таких местах картинка должна прислушаться к стенам. Попытаться повторить их коросту, язвы и влажную сыпь.

Картинки. Так называет их автор. Картины – это у Рембрандта. Босха, может быть. У него – картинки. Маленькие по формату, большие по содержанию. Они насыщены, утрамбованы историями, совсем почти как у «большого» Брейгеля с его загадками, зашифрованными поговорками, многочисленными символами-фантазиями.

Питерский брандмауэр. Каких сотни. И кто их только не писал: при царе Добужинский, при советах Дормидонтов, множество ленинградских живописцев, перепевавших меланхолию глухих стен, изнанки «блистательного Санкт-Петербурга», к тому времени давно и безнадежно влачившего подпольное существование под партийным псевдонимом …  Как правило, это — живописная копия с некоторой долей обобщения, зависящего от настроения и задачи художника. А вот брандмауэрные превращения в духе маминского «Окна в Париж», запечатленные пастелью или маслом вам, наверно, переживать не приходилось. Трудно сейчас сказать, что было раньше – фильм или картинка Яна, но похоже – они из одной цепочки, из одного дуновения времени.

Ян Антонышев. Окно в Париж

Ян Антонышев. Окно в Париж

Питерский брандмауэр.

Питерский брандмауэр.

Стена питерского дома, заросшего плющом, чудесным образом разворачивается в стены питерской заставленной всяким барахлом коммуналки, а другая ее стена – арка, открывающая перспективу реки, мостов и… Парижа, Питера, а, может, Венеции. А может, это сон города о самом себе – каким он хотел быть, каким он был придуман, но не будет уже никогда.

Как-то в интервью Ян обронил фразу: «Мои картинки нафаршированы». Это удивительно правильное, подходящее к его живописи слово. Правда, гастрономический фарш – это что-то перемолото-спрессованное, что-то, переставшее быть собой. А в его полотнах – женщины, превращающиеся в дерево, наполнены изображениями реальной архитектуры. Не дробленой и трансформированной в духе сюрреалистов, а вполне узнаваемой. Так же, как и невесть откуда взявшиеся мишки-коалы, шляпы, отправляющиеся в дальние путешествия, деревья, вырастающие из пучины морской – они все схожи с окружающим миром и портретны. И лишь совсем «чуть-чуть» и совсем «немного» изменены, так что возникает ощущение фантастического космоса, родившегося на брусчатке старого города. Как живое существо, чьей кожей является обожжённый кирпич, является в тернеровских туманах и дымах Пивной завод имени Степана Разина. На первом плане – мальчонка с бутылкой пива.

Ян Антонышев. Завод Степана Разина

Ян Антонышев. Завод Степана Разина

Кто он, мальчик, глядящий сквозь современные стеклянные двери старой пивоварни в прошлое?

Старый город со временем превратился в сплошные картины «наоборот». В них причудливо соединились реальность и вымысел: рыбы начали летать и приземляться, а коты разговаривать и думать. Одна из программных его картинок так и называется «Кот наоборот». Там в мыльный пузырь закована церковь. Она, как эмбрион, должна расти и когда-то прорвать неплотную оболочку. Летящая рыба приземляется на подоконнике, на котором свернулся в спираль кот.

Вот сидит на подоконнике Кот.

Этот кот глядит в оборот.

И не кот вовсе это – комод:

Рыба, яблоко, сны, хоровод.

Ян Антонышев. Кот наоборот

Ян Антонышев. Кот наоборот

И вихрь времени закрутил-завертел дома, картины, лица, балконы. И только фаршированный своими знаниями о жизни и судьбе кот сидит, сохраняя спокойствие. Обычно кот живет в доме. Но тут в коте поселился и дом, и город, и, похоже, мы с вами. Но мы-то знаем, что с котами нужно обращаться почтительно – ведь коты ни с кем не пили на брудершафт. Они много помнят, еще больше знают, и всегда могут раствориться, ненадолго подвесив в воздухе улыбку и заставив преследователей в недоумении переглядываться. И с ними вместе растворится дом и город, и неизвестно, не последуем ли за ними и мы.

Берегите котов. Присматривайтесь к ним. К стенам за их спинами. К пятнам на стенах. Это раны времени, которые реставратор Ян Антонышев не лечит, а бережет, потому что, если они затянутся, город, которого все меньше и меньше вокруг и внутри нас, окончательной уйдет в финское болото, из которого однажды причудливо возник, и поднимется над нами наглая стеклянная дылда, сверкающая как новогодняя елка на погосте. Что мы тогда будем делать?

Другие материалы из рубрики «Багет» в газете «Германия Плюс»