. Мюнхенские годы (I)

Четыре с половиной года, прожитые мною в Мюнхене (с июня 1945 по октябрь 1949), я считаю “золотым временем” моей молодости.

И это –  несмотря на далеко не “золотые” бытовые условия: я жил в деревянном беженском бараке, где было электричество, но все другие удобства находились наружи. Еду варили на печурке-буржуйке, ею и отапливались в суровые баварские зимы. Но с 1946 года я учился в мюнхенской Академии художеств, зарабатывал на жизнь в американском клубе и, самое главное, впервые почувствовал себя свободным человеком, у которого после всех ужасов войны появилось будущее. Какое – об этом даже не думали, живя сегодняшним днем.

Как я попал в Мюнхен? Вот вкратце моя биография: я родился в городе Детское село (раньше Царское Село, с 1937 года – город Пушкин, а сейчас снова Царское Село). Мне было 17 лет, когда началась война, и в сентябре 1941-го года наш город был взят немцами. Он оказался в прифронтовой полосе, так как немецкие войска не смогли взять Ленинград. В Пушкине вскоре начался голод, появились партизаны, и оккупационные власти решили эвакуировать население. В феврале 1942 года нас вывезли на работы в Германию. Это, кстати, спасло меня от неминуемой голодной смерти и дало мне статус “флюхлинга”, то есть беженца, а не “остарбейтера”.

Сергей Голлербах. Женщина.

Сергей Голлербах. Женщина.

Согласно опубликованным впоследствии данным, в Германии во время войны находилось около трех миллионов иностранных рабочих и не только из окуппированных немцами территорий  Советского Союза и стран Восточной Европы, но и из Франции, Бельгии и Голландии. Все они работали на заводах, фабриках и в сельском хозяйстве Германии. Мне лично пришлось батрачить у бауэра в Восточной Пруссии.

Вскоре, однако, начались бомбардировки германских городов союзной авиацией, и к числу жертв войны прибавились еще “аусгебомтен”, немецкое население из разбомбленных больших городов…  Женщины, дети и старики  устремились в сельские местности и маленькие городки. К этим людским массам надо прибавить еще десятки и десятки тысяч населения из оккуппированных областей Восточной Европы, которые двинулись на Запад вместе с отступающей немецкой армией. Про них говорили потом, что они “ушли с немцами”, подобно тому, как “жена ушла от мужа с любовником”. На самом же деле уход этот был вызван страхом репрессий со стороны Сталина за то, что они “дали себя оккупировать” вражеской силой. Думаю, что 1944 год можно назвать годом Великого Перемещения народов, которые по окончании войны такое имя и получили – “перемещенные лица” (по-английски “DP” –  “displaced persons”).

Конец войны застал меня в маленьком городишке Клингенталь на юго-востоке Саксонии. Он славился тем, что в нем изготовляли губные гармоники, поэтому и такое звучное название города – Звучащая Долина. Сознаюсь, что этот музыкальный инструмент кажется мне не соответствующим музыкальному гению немецкого народа, давшего столько великих композиторов. Но немцы того времени часто наигрывали на нем популярную тогда песенку “Лили Марлен”. Впрочем, к концу войны было уже не до песенок. В самом начале мая 1945 года Клингенталь был занят американскими войсками, а 8-го того же месяца война закончилась. То было чувство громадного облегчения, благодарности за то, что мы чудесным образом остались живы, но и сразу же возникло и чувство тревоги – что будет дальше?

Сергей Голлербах. Наблюдения

Сергей Голлербах. Наблюдения

Быстро стало известно, что американцы отдают территорию Саксонии советским войскам. С небольшой группой беженцев из Прибалтики я с трудностями добрался до северного города Хоф в американской оккупационной зоне. Оттуда на товарных и пассажирских поездах, конечно, без билета (но они и не продавались) я прибыл в середине июня 1945 года в Мюнхен. Сделаю здесь отступление: в шестнадцать лет я решил стать художником и с января  по конец мая 1941 года учился в Средней  Художественной школе при  Всероссийской академии Художеств в Ленинграде. Война прервала мои занятия, но мечта учиться дальше не исчезла. Я знал еще в России, что Мюнхен, наряду с Парижем и Веной — один из художественных центров мира. Там учился наш художник Кардовский, а из немцев мне были известны имена Ленбах и Штук. Моей мечтой стало поступить в мюнхенскую Академию Художеств. Она через год  сбылась, но пока надо было как-то и где-то устроиться.

В Мюнхене я попал в большой беженский лагерь, находившийся в здании школы под названием Блюменшуле. В классах и зале, который немцы называли Аула, тесными рядами разложены были набитые соломой мешки, на которых вповалку спали и стар и млад, женщины, мужчины, дети разных национальностей. Рядом со мною спала крохотная старушка-немка, во сне храпевшая каким-то угрожающим храпом. Ее будили, говорили “Oма, ты как-нибудь храпи потише (я узнал новое слово: по-немецки “Oма” означает “бабушка”). Она извинялась, но, заснув, храпела по-прежнему. Мы подсмеивались над нею, но нам, в общем, было не до смеху. Ходили слухи, что американцы отдадут советским и Баварию. В лагеря стали наезжать репатриационные комиссии, вылавливавшие советских граждан. Случайно я узнал, что американские оккупационные власти открыли бюро труда для найма иностранных рабочих, не желавших возвращаться на родину. Предлагалась работа на американских складах, то есть всякого рода физический труд. По-английски я знал всего пару слов, но все же пошел наниматься. В бюро сидел русский переводчик, явно из старых эмигрантов по фамилии Извольский. “А что Вы, молодой человек, умеете делать”. Я ответил, что никаких особых навыков у меня нет, готов на любую работу. И вдруг меня осенило — и я сказал, что умею рисовать и этому немного учился. “А можете ли Вы нарисовать портрет? — спросил меня Извольский. “Могу”, — ответил я, хотя и знал, что значительно преувеличивпю свое умение. “Вот и хорошо, я дам Вам направление в американский клуб, там, кажется, нужен художник”. И у меня на руках оказалось письмо в American Red Cross GI Canteen. Раздобыв где-то кусок бумаги, я сделал набросок с одного из “флюхтлингов” и пошел в эту кантину, находившуюся в мюнхенской пивоварне под названием Bürgerbräu. Я показал там рекомендательное письмо, мой рисунок и был принят на работу в качестве sketch artist.

В большом помещении, где в углу стоял рояль, мне отвели место, дали столик и стул и повесили плакат, гласивший “Get your portrait done FREE by Serge”.

Так, под именем Серж, я стал работать в этом заведении, и эта работа во многом предрешила мою судьбу. Во-первых, мне дали контракт и платили маленькое жалованье в оккупационных немецких марках, которые, кстати, почти ничего не стоили. Но мои клинты, американские солдаты, а иногда и офицеры, давали мне на чай американские сигареты. А они были тогда буквально на вес золота. До этого я никогда не курил, а тут пришлось стать курильщиком. За день я зарабатывал 5-6 пачек “Чечтерфильда” или “Кэмела” и стал по тем временам  почти зажиточным человеком. Прежде всего мне надо было приодеться, так как моя одежда оставляла желать лучшего. На черном рынке, находившемся на Sendlingertor купил куртку фасона “йоппе”, короткие штаны, которые, как мне сказали, были частью обмундирования гитлеровской молодежи, зеленую шапочку, на которой должно было быть сбоку перышко (его не было), и, наконец, американские сапоги с застежками. Мне полагалось также пропитание, но в кантине не было кухни, а подавались только кофе и сладкие бублики “донатс”, их варили в кипящем масле, и я , конечно, с голодухи набросился на них и в день съедал  штук двадцать, запивая их настоящим кофе, а не горьким “эрзатцем”, каким поили всех во время войны. Главным же был переезд из Блюменшуле в лагерь для работавших у американской армии иностранцев. Он находился в предместье Мюнхена в Milbertshofen, Knorrstrasse 148.

В течение четырех лет это был мой мюнхенский адрес. Там стояло пять бараков для “остарбайтеров”. Через улицу находились развалины автомобильного завода Bayrische Motorenwerke. Лагерем заведовал баварский Красный Крест, и туда не заглядывали репатриационные комиссии, поскольку он не был под началом УНРРА – беженской организации при Объединенных Нациях. Так я избежал насильственного увоза на родину.

А теперь еще одно отступление: оказавшись в Баварии, я не мог не вспомнить, что моя русская фамилия Голлербах (по немецки Hollerbach) – баварского происхождения. Мой отец говорил мне, что мой прадед, подмастерье пекаря, эмигрировал в Россию в 1840 году. Младший сын большой католической семьи, он, очевидно, не имел шансов открыть собственное дело на родине и решил попробовать счастья в стране по имени Русслянд. Что ему и удалось. От него и пошли русские Голлербахи.

Сергей Голлербах. Уличная сцена летом.

Сергей Голлербах. Уличная сцена летом.

Персонал  америкаского клуба состоял частично из местных немцев, хотя там  работали и беженцы из Прибалтики. Но меня особенно интересовали, конечно, баварцы, мои дальние предки. Странный они были народ. Грубоватые, но симпатичные, говорящие на каком-то вычурном диалекте, пожилые мужчины в коротких кожаных штанах “ледерхозен”, женщины крепкого телосложения, полногрудые. Я узнал вскоре, что “женщина с большим сердцем” означает, что у нее большая грудь. Поразило меня и наличие в баварском наречии французских слов. Зонтик, например не Регенширм, как по-немецки, а параплюи, “назад” не цурюк, а ретур, и так далее. Конечно, в этом клубе я сталкивался с простым народом и как русский беженец не был тогда вхож в круги местной интеллигенции. Большим преимуществом моей работы у американцев был доступ к билетам в театры: оперу, оперетту. Их  давали американским солдатам, но и работникам клуба-кантины. В Мюнхене началось не только мое художественное, но и музыкальное образование.

В опере “Отелло” Верди я слышал певца Ганса Хоттера в роли Яго, Любу Велич  в “Сказках Гофмана” Ж. Оффенбаха. Мне стала знакома опера “Тифлянд” Э. д’Альбера, о которой до того я не имел понятия. Я также ходил в оперетту и слышал “Продавца птиц”, “Цыганского барона” И. Штрауса и “Страну улыбок” Легара. Конечно, я бывал в театре и в Ленинграде, но только на русских операх и балетах. В Мюнхене же для меня открылся западный, главным образом, немецкий музыкальный мир.

Сидя за столиком и ожидая клиентов, я имел возможность рисовать американских солдат, спящих в многочисленных креслах и на диванах. Они приходили в клуб отдыхать после ночных развлечений и были прекрасными натурщиками. Мои рисунки дали мне возможность выдержать экзамен и поступить в мюнхенскую Академию Художеств в 1946 году, таким образом исполнилась моя мечта. Три с половиной года моих занятий там и сделали меня художником.

Воспоминания Сергея Голлербаха: