. Сергей Голлербах. Мюнхенские годы (III)

Моя работа в американском клубе продолжалась около трех лет.

Сергей Голлербах за работой в своей студии в Нью Йорке. Фото из архива художника

Сергей Голлербах за работой в своей студии в Нью Йорке. Фото из архива художника

Оккупационные войска стали постепенно возвращаться домой, работы становилось меньше. Однако, к этому времени у меня завелись американские знакомства. Клубом заведовали американки, служащие американского Красного Креста. Одна из них, Карол, маленького роста, симпатичная и приветливая, часто заговаривала со мной, поправляла мой английский язык. Я, конечно, нарисовал  ее, и мы подружились. К этому времени все беженцы старались куда-то выбраться из разрушенной и переполненной людьми Германии.

Из европейских стран беженцев принимала только Бельгия (главным образом на работы в шахтах), другими странами были Аргентина, Бразилия, Морокко (страна Морока, как ее называли), Австралия, Канада и, конечно, Соединенные Штаты Америки, мечта всех перемещенных лиц.

Меня познакомили с одним русским господином, который собирал “новую русскую колонию для эмиграции в Аргентину”. Я записался, заплатив за это двести марок. Однако, господин этот скрылся с собранными им деньгами и пропал без вести. Я решил, что мне суждено остаться в Германии. По-немецки я уже говорил вполне свободно и, главное, без русского акцента. Мог даже сказать несколько фраз с баварским акцентом. С моей баварской фамилией я даже сходил иногда за “своего”. И все же близких дружб с немцами не создалось. Помню, один довольно симпатичный студент пригласил меня посетить собрание общества Moralische Auffrüstung (морального вооружения). Он объяснил мне, что после всех ужасов и зверств войны мы все должны морально вооружиться, чтобы не допустить дальнейших кровавых конфликтов. Я пошел на это собрание в большой квартире одной культурной дамы.

Там собралась группа интеллигентной молодежи.  К сожалению, о моральном вооружении там речи не было, состоялась просто встреча молодежи. Я почувствовал себя чужим и вскоре, поблагодарив хозяйку, попрощался. Она меня не задерживала и даже дала мне на дорогу бутерброд с селедкой “рольмопс”.  Мне это показалось подачкой бедному голодному беженцу, но я виду не подал и бугерброд дома съел, хотя и без всякого удовольствия.

В Академии у меня было два друга. Один из них, Алеша Ермаков, родился в Югославии в семье врача; другой, Володя Гордеев, родом из Нежина, был, как я бы сказал русским украинцем, любившим как свою Украину, так и русскую культуру и не проявлял никакой неприязни к москалям”. Более того, он произвел меня в “почетного украинца”, сказав: – “Да какой ты Голлербах, ты – Голлербащенко”. Бедный Володя скончался в Мюнхене от перитонита  в 1951 году. Дружба моя с Алешей продолжается и до сих пор, хотя мы годами не виделись – он живет в Калифорнии, я – в Нью-Йорке.

Наступил 1948 год, и массы беженцев стали покидать Баварию. Собралась эмигрировать в США и семья Ермаковых. И вот тут-то Карол спросила меня, не хотел бы я переселиться в Америку? “С большим удовольствием”, – ответил я, – но у меня там никого нет”. “Я Вам найду “спонсора”, – пообещала мне Карол. Для эмиграции в Америку необходим был  тогда поручитель-спонсор, гарантировавший эмигранту работу и кров в течение, кажется, шести лет. Никакой государственной или городской поддержки новоприбывший получать не мог.  Поручителем могла быть какая-нибудь организация или частное лицо. Карол нашла мне старушку-благотворительницу в городке Уилтон в штате Коннектикут, а я заручился еще поддержкой Толстовского Фонда, основанного младшей дочерью писателя Александрой Львовной. В Мюнхене открыт был отдел Фонда под руководством Татьяны Алексеевны Шауфус, помощницы Александры Львовны. Для получения визы необходимо было  пройти медицинский осмотр (больных не принимали) и предоставить свидетельство из полиции, что никаких преступлений за данным человеком не числится. Существовали также национальные квоты, и тут у семьи Ермаковых возникли трудности: старший брат Алеши Валентин родился в 1940 году в Константинополе, куда из Крыма бежали тысячи люде “белой эмиграции”. И Валентину в визе отказали на том основании, что он – турок… В конце концов, все уладилось и не без помощи милой Карол, которую я познакомил с Ермаковыми. Мне же при получении визы надо было доказать, что я с моей немецкой фамилией не служил в Вермахте. Считаю великим счастьем, что этой участи мне удалось избежать, так как немцам нужно было “пушечное мясо”, и они часто хватали людей с немецкими фамилиями.  В рабочем  лагере во время войны вызвали и меня. Спросили, где мой отец? Я ответил “В Красной армии”. Думаю, это и спасло меня, так как у немцев было уважение к “фатеру”. Тем не менее, немец предложил мне записаться в какой-то полувоенный лагерь, на что я ответил: “Найн”. – “Scheisskerl!” – заорал на меня немец и погнал прочь. А под конец войны, уже в беженских лагерях, мне несколько раз приходилось слышать от старых немцев: – “У тебя немецкая фамилия, почему ты не на фронте?” Не помню, что я им отвечал, но судьба спасла меня от множества несчастий.

Доказав эмиграционным властям, что их сын Валентин не турок, а русский, семья Ермаковых летом 1948 года эмигрировала в Америку. Я же, доказав, что я не немец, а русский и в немецкой армии не служил, в октябре того же года покинул лагерь на Кноррштрассе и перебрался в Бремерхафен около Бремена, откуда 27 октября на американском транспортном судне “Генерал Баллу” поплыл в Америку.

Было ли мое расставание с Мюнхеном болезненным или радостным? Скажу так: было и то, и другое. С одной стороны, я полюбил город, прижился к нему. Но, с другой – баварским немцем я стать не мог. Я был и остаюсь русским или, как я люблю говорить, я стал русским европейцем. Не потеряв свою русскость, я прибавил к ней мой западный опыт. Я никогда не отталкивался от Запада и никогда не отталкивался от России.

После 24 лет жизни в Соединенных Штатах я решил навестить Мюнхен. Было это летом 1973 года. Мой профессор был уже в отставке, но я нашел его, мы встретились и вспоминали старое время. Прошло еще десять лет, и я снова остановился в Мюнхене по пути из Вены в Париж. Моя старая знакомая, искусствовед Лада Ростиславовна Николенко, урожденная Воинова, бывшая ленинградская блокадница, работала гидом в одной из пинакотек. Я навестил ее. Но Мюнхен 1973 и особенно 1983 годов был уже не тем Мюнхеном, который я знал в первые послевоенные годы. Не побоюсь сказать, что в нем исчезла суровая романтика полуразрушенной, но возрождавшейся Германии. “Экономическое чудо” стерло ее черты,  поумирали люди, которые знали Германию до Первой мировой войны. Здание Академии Художеств в 1973 году было испещрено граффити, среди которых попадался и серп с молотом. Росло новое поколение, не знавшее ни Гитлера, ни войны. Но так и должно было быть.

Неожиданно лет пятнадцать назад я вдруг вспомнил мои студенческие годы вот по какому случаю. В 1948 году Аула (актовый зал) Академии сдана была новому немецкому театру с тем условием, что статистами в его постановках должны быть студенты Академии. И им должны платить. Я записался на роль статиста не столько из-за бедности, сколько из любопытства, и не разочаровался. Режиссером труппы оказался господин по имени Хельге Павлинин. Думаю, что он был сыном русских эмигрантов, и звали его Олег. Говорил ли он по-русски, я его не спрашивал. Режиссер стал учить нас, как ходить по сцене, как бегать так, чтобы не свалить декорации и давал маленькие “задания”: изобразить хромого, слепого и так далее. Было очень интересно. Увы, труппа эта развалилась и постановок никаких не состоялось Все же, эти уроки стали частью моих “золотых студенческих лет” в Мюнхене.

Как я об этом вспомнил? Мне подарили вышедшую по-английски биографию Лени Рифеншталь, знаменитой своими документальными фильмами и любимицы Гитлера. Военной преступницей она не была, но после войны работы ей не давали. Она решила делать документальные фильмы в Африке и направилась в Нубию со своим помощником по имени… Хельге Павлинин! Однако, режиссер подхватил там тяжелое желудочное заболевание и вынужден был вернуться в Мюнхен. То были мои последние мюнхенские новости. Что мне еще сказать? Сначала по-баварски – “плюхти готт”, что на Hochdeutsch означает “Behüte  dich Gott”, а по-русски “Храни тебя, Господь”. Вот это я и хочу пожелать городу Мюнхену, в котором прошли золотые годы моей юности и где я, как говорится, оставил кусочек моего сердца.

Воспоминания Сергея Голлербаха: