Публикации 2007

Лапина-Балк Елена
Эспоо, Финляндия
III место

dip-lapina

В мир другой и другую страну…

В мир другой и другую страну
от себя убежала.
Одиноко смотрю в глубину
безысходности …
Жалом
страх пронзает и боль бередит —
без меня всё чужое.
Там ведь тоже был ветер, гранит,
но все было живое.
Улыбалась свершенью надежд,
горевала, молчала,
но притворства веселых одежд
не носила, — не знала.
Было ль это недавно… давно,
память пульсом бьет нервно.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я своей средь чужих все равно
не смогу быть, наверно.

В дом вошел…
В дом вошел.
Качнулась занавеска.
Выдохнула на окне герань.
Свет в глаза ударил резко,
и
тревога, словно лань,
устремилась к потолку
по стенам.
Улыбнулся колкостью ножа.
Взглядом
лишь коснулся тела,
и
не посмотрев в глаза,
вдруг, сказал
отрывисто, сурово:
— Ухожу
и больше не приду.
Ну, а ты,
начни всё снова,
и
забудь меня — свою беду.
Ты ушел.
Окно заиндевело,
Ревность воет, как в ночи шакал.
Онемело,
по-чер-не-ло,
смолкло —
серебро зеркал.

* * *

Полёт в рассветы
В ночь бегу,
там ты — необузданный, нежный…
На беду мою или на счастье
возник из какой-то прежней
жизни.
Я даже знаю — из «Времени Династии Мин».
Помню, ты был Господином моим,
как и сейчас, по ночам.
В едином
замирали вздохе, прохладным шелкам
отдавали жар тел, слов…
Ты вдыхал аромат мехуа,
с моей кожи — мы не видели снов,
но летали, подобные снам.
Да, ты мой Господин
и сейчас. Ты прежний и новый:
утоляешь жажду мою, голод,
касаясь нежностью поцелуя
ямочки на шеи.
Пьешь лунность,
трогаешь «вздох Венеры».

Падаем в долину персиковых грёз,
взрываемся криком вулкана Асама,
в стекла бьются осколки звёзд…
стон «золотистого нектара»
в каждом мгновении тела.
Откуда-то с улицы
доносится звон трамвая…
Кто-то сказал: время меняет лица,
но это неправда.
Мы всё те же — я блудница,
а ты — мой Господин,
куришь теперь сигарету,
тогда мы вдыхали дым трав,
теперь — жизнь эту…
Да, мы оба из «Времени Династии Мин».

Восточный сон

(танка)
Всё то же снится:
ароматом лепестков
фата летает,
и опьяненье счастьем
всё длится… длится… длится…
Всё те же будни:
раздраженьем суеты
заполнен полдень,
вот только сердце шепчет,
плачет: « Где ты, где же ты???»
Да и надежда,
чёрный повязав платок,
не смотрит в небо,
со вздохом вспоминает:
Вот прежде!!! Прежде! Прежде…

Города, города, города…
Города, города, города…
В буднях, памяти, надеждах…
И всегда
удивление — какие же вы разные —
во времени, звуках нежных,
запахах весны…
На «Поцелуевом» мы
до опьяненья целовались,
колокола «Никольской»
пытались нас разбудить.
Да, это был сон — и быть
ему явью не суждено, сколь
не связывай нить
Судьбы!
А помнишь, клялись
в вечной любви
на Елисейских полях…
Был май, ты дарил лан-дыши…
Я кружилась, кричала,
— Париж, ты слы-шишь,
никто, никогда, ни черные дни…
не разлучат нас даже во снах…
(Мы потом разошлись…)
Венеция плакала, а мы смеялись…
Ты опустошал цветочные лавки,
я кокетливо примеряла
кружева арок Сан Марка,
была невестой.., женой…
счастливой.., усталой..,
ничьей.., одной..,
плакала.., Венеция молчала.
Вот и теперь целуемся..,
клянёмся.., плачем..,
Мы всё те же,

правда, постарела нежность…

Осколки

Тону в пучине чувств.
Руки к небу тяну.
Кричу…
А ты не слышишь
или не хочешь спасти.
Всё думаешь: прихоть и
выдумки.
Шепчешь: тише, тише,
не мешай слушать
пенье иволги.

* * *

Глоток «Гран Мaние»*
напомнил давно уже
зaбытый поцелуй.
Мне,
вдруг показалось, что ты где-то
здесь, в нашем кафе «Луи…»**
Просто, пока не могу узнать тебя
среди всех.
Я забыла твой смех,
взгляд, превращавший меня в рабыню;
руки, называющие меня богиней.
Я все когда-то
приказала себе забыть
о нас, о тебе, —
какой ты колдун…
Вот только помню:
обжигающий твой поцелуй,
как глоток «Гран Мaние».

* Grand Marnier — Liquer francais
**Louis XIV — Cafe de Paris

* * *

Плеча моего коснулся,
мимо проходя,
спешащий, чужой…,
а сердце в стоне сжалось,
мир сегодняшний будто уснул.
Самой себе я показалась
той девочкой из прошлого,
той звонкою струной
в его руках.
Взгляд усталого прохожего
на моих испуганных плечах.

Окна Рейкс-музея
Портреты и сюжеты, словно окна
в минувшее, в сегодняшнее, в завтра.
Я постучусь. Я загляну в полотна:
я не вспугну —
я очень аккуратно!

Старый плут Ян Стейн
Бабы все грудастые,
мужики носастые,
каждый улыбается,
каждого касается —
радость человечья
иль ума увечье!

Пир течёт по улицам,
бедолаги хмурятся —
им то что до празднества?
Где же это равенство:
кто-то жрет с обеих рук:
окорок, зеленый лук,
запивает винами.
Детвора с наивными
взглядами, улыбками,
леденцами липкими
смачно угощается…
Ну, а как ругается
молодуха с лекарем:
«Быть ему бы пекарем,
или же сапожником.
Эдакий безбожник он!»

Спросите: « И где ж сей «Грех»? —
Это Яна Стейна смех
брызжет яркой краскою,
зажигает пляскою.

Старик
(Рембрандта Ван Рейна)

Какая грусть в глазах
и мудрость, не иначе,
а в сомкнутых устах
улыбкой нервной скачет
вопрос: неужто все ко мне,
а я здесь в старом зипуне!

От радости… а, может,
от старости… о, Боже,
я триста лет назад
вот так же лицезрел
осенний листопад,
и как один пострел
другому подзатыльник
отвешивал, бесстыдник…
Эх, рук не разогнуть,
а то бы шалуну!..
Нет, для чего мне сей скандал,
я бы мальца к груди прижал,
потом бы к Мастеру ушёл
вино глотать, есть разносол,
и, глядя на вселенский пир,
ворчал бы нехотя на мир…

Соблазн

(Натюрморты великих мастеров)

… Вот натюрморты массой всею
зовут вдохнуть их аромат,
но взгляд работника музея
стоит на страже, как солдат.

* * *

Всё в ожидании гостей!
Как аппетитно! — угощайся! —
фазан и парочка лещей
близ фаршированного зайца.

С подноса устрицы пищат,
лимон оскоминой исходит,
и Персик, рыцарь без плаща,
с прекрасной Вишней в хороводе.

А здесь голландские сыры!
К ним виноград, вино и дыня!
И сердце бросилось в отрыв
за блюдом с ягодой-малиной!

* * *

Я потянулась за бокалом…
Вдруг резкий окрик за спиной:
— Мадам, желаете скандала?
Прошу проследовать за мной!